Серый дождь

Он не привык отказывать себе в чём-то. Стали обыденностью покорные трепетные взгляды навечно преданных псов, глядевших на него с обожанием, беззвучно кричавших о готовности броситься к его ногам по первому зову и дочиста вылизать и без того начищенные до холодного блеска ботинки. Даже смотреть стал на них, будто на собственность, безынтересную и наскучившую коллекцию статуэток в запылённом грязном шкафу. Они продолжали мелькать перед глазами, серые, словно массовка в каком-то старом мультике, а он один — главный герой этой мрачной, обречённой истории. Однако хорошо ли быть главным героем кровавого месива, сочинённого болезненной фантазией безызвестного автора? Мужчина даже не смотрел на очередного, такого же безымянного, но отчаянно старавшегося заявить ему о себе вычурно складным отчётом, озвучиваемый выдавленным, уверенным голосом, которому, в сущности, внимала бы только мышка-зерновка, пса. Веки его потяжелели, и держать глаза раскрытыми ему вдруг сделалось невозможно. Он в тысячный раз прокручивал в голове резкий взмах собственной руки, стальной отблеск слова «довольно», а после ещё тираду об истинной никчёмности каждого, работавшего на него и подчиняющегося ему подхалима и о собственной важности для этой истории. Невозможность осуществить сладостную фантазию усталого мозга душила, будто с особой усладой наблюдая за его мучениями. Тяжкий вздох, взгляд, направленный на тёмный уголок просторного кабинета, и надежда высмотреть там хоть что-то или кого-то, способного освободить его от этой рутины. В чернеющем углу зияла угнетающая пустота и запылённая урна, в гордом одиночестве едва ли видневшаяся. Выдавленный голос умолк. Повисла спасительная тишина, и мужчина впервые посмотрел на человека, стоявшего перед ним, который выглядел так, словно всё в этом кабинете сдавливало его и стремилось расплющить, навсегда оставив его останки в собственных стенах, и он, словно мышь, загнанная в угол, дрожащая, старался сжаться в комок, прижать конечности как можно ближе к себе и даже плечи будто бы вжать внутрь — лишь бы смерть не дотянулась. Взгляд сверху-вниз и едкая ухмылка окрасила лицо сидевшего за столом, словно восседавшего на троне в своём королевстве. Его согревала мысль, что он сейчас король и Бог для этой маленькой, ничтожной мышки, с упоением хватавшей каждый его вздох и взгляд, и что только он во власти решить судьбу столь маленького, серого человечка. — Свободен, — будто помилование. Нарисованное блёклое личико просияло, словно сняли смертный приговор, и в одночасье ещё одного элемента массовки сдуло за стены просторного кабинета. Дверь захлопнулась с глухим тяжким стуком, будто навсегда скрыла содержимое склепа. Только в этот момент главный герой по-настоящему вздохнул, и в душном кабинете ему теперь показалось свежо. До конца рабочего дня оставался жалкий час, и очень хотелось улизнуть домой побыстрей. На месте толком уже не сиделось: всё зудило и каждая поза, принимаемая в кресле стабильно раз в двадцать минут, казалась неестественной и неудобной. Он поднялся из-за стола, резного, выполненного из красного дерева, самой тонкой работы, которую мужчине приходилось встречать, и подошёл к панорамному окну, открывавшему вид на вечереющий город. Внизу бурлила жизнь, жалкая и, самое для него было забавное, законная. Ничтожные человечки бежали на такую же ничтожную работу, ехали на своих крохотных машинках в собственные крохотные дома к крохотным семьям, к такой же плоской и ненужной массовке, как и они сами. Только он по-настоящему жил, только он по-настоящему вершил судьбы этих ничтожных обрывков кадра. Подобные мысли всякий раз приятно щекотали его изнутри, и мурашки бежали по телу в довольстве. Он — Бог. Только он знал истинную прелесть жизни, полную постоянного азарта и игр со смертью, только он мог назначить цену за эту жизнь. Его забавляли убеждения муравьёв под ногами о том, что жизнь бесценна, никто не властен купить её или продать. Подобное было схоже с мыслями наивного, детского мозга, лишённого всяких навыков выживания. Его радовало и отвлекало наблюдение за городом из окна, воспринимаемое им как самое настоящее развлечение, тешущее непомерно раздутое самолюбие. Он потащил взгляд в сторону, как если бы человеку, настолько, пожалуй, отдыхающему, что вся подобная расслабленность комом сидела в горле, пришлось вспомнить про очередное запланированное мероприятие, от которого невозможно тошнило. Взгляд налипал на тёмные стены, на книжный шкаф из того же красного дерева самой искусной работы, и с трудом отлипал, пока не остановился на старинных настенных часах. Маятник, не торопясь, словно расхаживал вправо-влево, убаюкивая неспешной прогулкой в стенах собственной коробки. Оставалось порядка сорока минут, и мужчина уже не мог находиться здесь, а от осознания, что примерно столько же ему придётся провести в дороге до дома, становилось дурно. Повёл взгляд обратно, и полуприкрытые веки всё же раскрылись. Он остановился на картине, в первый раз почему-то им незамеченной. Светлые тона её словно подсвечивали мрачный, затхлый кабинет, и тёмные змеи всех его уголков будто боялись к ней подползти. Она выглядела так, как если бы каждый день, если не каждые два часа, к ней подходили и любовно смахивали пыль, бережливо и с уважением. Если бы кто-то додумался запечатлеть кабинет на фотографии, он бы явно потом усомнился, а была ли там картина на самом деле, и не являлась ли она плодом неумелого фотошопа — настолько она сияла. Мужчина поймал себя на том, что откровенно любовался ею, разглядывал дракона, словно сотканного из серой тучи, и в уме дорисовывал, наконец, его полёт в облаках. Картина заковала его в секундном моменте начала своего пути до вышины неба, остановила его со взглядом, полным предвкушения и желания, наконец, оказаться в своей стезе. Чем дольше мужчина оставался в компании этого творения, тем больше ему казалось, что от картины веяло свежестью и ею наполнялся весь кабинет, и тем сильнее ему казалось, что он не мог на неё даже ненароком взглянуть. Тридцать минут и ни секундой позже. Ему бы, по-хорошему, доделать всю бумажную волокиту, неизбежно сбрасывавшуюся ему на плечи по причине тупости мышек-зерновок и их неспособности правильно оформить все эти бумажки, бегавших туда-сюда по этому зданию, однако он не делал ничего, кроме как из-под полуприкрытых век наблюдал за беготнёй людишек в городе. На сегодня его рабочий день завершён, даже не будучи толком начат, и он абсолютно не ощущал за это вины и не терзался угрызениями совести. Эта чернь, грязь на подошве ботинок, не заслуживала своевременного завершения дел и в целом, должного отношения. Так он думал, и так он жил. Они дрожали при одном его упоминании, готовые все, как один, не протянуть ему руку помощи в случае его падения с обрыва, а он упивался их беспомощным страхом и почти благоговением пред ним. То была обитель крыс и ядовитых змей — Портовая мафия, и он один держал её плотно за горло. Однако, как бы не упивался он властью, абсолютно причём не скрывая подобного порока души, чувство одиночества, единоличности среди безынтересных фигурок, выгрызало закаменевшее сердце. Он не шибко ощущал зиявшую внутри дыру, которая уже являлась практически пустотой, лишь тоненькие стенки — остатки былого, бившегося едва ли, мешали назвать ничем. Он будто бы находился в совершенно пустом магазине, вольный взять всё, что ему приглянулось, и подобное разнообразие тяготило и печалило его, давно стремившегося хоть к какому-то сопротивлению. Усталость от ежедневного подхалимства, ничтожного пресмыкания перед ним, давила на плечи и искушала прикрыть глаза, совершенно перестать слушать бессмысленное жужжание маленьких насекомых. Хотелось хотя бы раз в жизни увидеть столь редкое явление — настоящего человека. Пока встречались только картонные убожества. Очередной бесформенный кусок ничего постучал в кабинет, опередив его законный побег на каких-то жалких десять минут. Мужчина повёл головой в сторону двери, произнёс, как приговор — «можно», а после наблюдал за робким входом двух картонок, как наблюдают за капризами раздражающего ребёнка. Одно ничтожество, правда, вело себя так, будто бы не боялось. Будто бы готово было перегрызть ему глотку, пусти его хоть на шаг ближе. Он усмехнулся подобной храбрости маленькой мышки, а та стала единственной, кто не сделал вид, будто бы ничего не произошло. Серая мордашка её исказилась, скривилась будто бы в омерзении, и мужчина заметил, как её грубо дёрнули за рукав. Это очередное никчёмное создание походило на пойманного зверька, и до того ему стало забавно за ним наблюдать, что его заинтересовал повод их обращения. — Говори, — обратился он к знакомому, но однообразному лицу, и голос его медленно растёкся по кабинету, словно мёд, щедро выложенный на тарелку, заполнив каждый его уголок. Мышка подобралась, смотрела в упор на мужчину, но он чувствовал, как она всеми силами старалась натянуть призрачный поводок на шее у пока неизвестного ему зверёныша. Тот смотрел на него исподлобья, с тихой ненавистью, не смев раскрыть и рта, будто действительно стоял в наморднике, удерживаемый натянутым поводком. — Был пойман на нашем складе на юге Йокогамы, предположительно эспер. Дальнейшее распоряжение его жизнью вверяем Вам, — оттарабанила картонка. — На подобные случаи у вас существует протокол действий. Ты действительно решил занять моё время подобной несущественностью? — он видел, как с каждым его словом, звуком, доносившимся из его рта, этот человечек сжимался, непременно ощущая давление всего кабинета на его мелкую никчёмную тушку. Мужчина глядел на это немигающим холодным взглядом, знающий, что это прожигало дыру в существе напротив. — Он требовал Вас…- голос померк, будто истончилась некогда прочная нить. Мышка, его цепкий взгляд отметил это, подрагивала в тёплом душном кабинете так, словно за окном в одночасье разверзлась пурга и нестерпимый холод облизывал стены здания. — Это отменяет ваши предписания? Вы весь желающий жить сброд будете тащить ко мне в кабинет в самом конце рабочего дня? Мне распорядиться убить и тебя вместе с этим? Полагаю, ты помнишь, как Портовая мафия справляется с такими идиотами в роде тебя. Не хочешь освежить в памяти? — не то, что бы он действительно желал лишней крови. Он в очередной раз игрался с жизнью маленького человечка исключительно в потребности хоть как-то развлечь уставшее от рутины сознание. Однако в последнее время все их тоненькие голоса, дрожащие тельца и загнанные взгляды тоже стали безынтересной предсказуемостью, и он действительно бы разрыдался от отчаяния, если бы не был главой Портовой мафии. — Нет, босс. Никак нет. Он не сопротивлялся, сразу потребовал, — писк прервался. Глазки зверька, больше походившие на умильные пуговички, обратились в сторону зверёныша в призрачном наморднике. — Дазай Осаму, я хочу работать на Вас. Зверёк. Он перекатил у себя во рту это имя без капли содрогания, тельце пойманного кусачего создания не трепыхалось, как тоненькая тряпочка на ветру. Мужчина, казалось, действительно мог разглядеть изо всех сил натянутый поводок и ошейник, словно удавка впивающийся в нежную шейку. Зрелище показалось ему занятным. Картонка старалась удержать картонку — забавная картинка за долгое время однообразных тошнотворных событий. Тишина повисла, пожалуй, на целую вечность. Пронзительный взгляд карих глаз всё это время, которое длилось безмолвное удушье, распарывал двух людишек перед ним. Он мог вывернуть их внутренности наизнанку, вывалить их наружу и разглядеть каждый пыльный закоулок сознания, разобрать всю подноготную, словно книжную полку. Храбрость неизвестного грызуна смешила и увлекала, уголки губ едва вздрогнули, обозначив призрачный намёк на ухмылку. — Что? — удушье отступило вглубь теней кабинета. Мелодичный бархатный голос разлился плавленым золотом, окутал человечков, одновременно вздрогнувших. Очередная скука. Он ведь успел поставить на кусачую крыску. — Я хочу работать на Вас. Мне некуда больше идти, — безнадёга в его щебете. Мужчина мог уловить эту сухую холодную мразь везде: в каждом взгляде (даже картонок), в каждом голосе, на каждом лице (даже если самих очертаний не помнил). Эта тварь была ему самой близкой подругой, было бы оскорбительно её не узнать. Остриё взгляда сменилось. Глаза сверкнули азартным блеском, и восседавший в кресле человек подался вперёд. — К чему мне очередная безмозглая мышь? К тому же белобрысая. Слишком, — он отметил, что с губ практически сорвалось «выделяешься», но всё же сказал, — уродлива. В мире полно местечек, где такие уродцы могут пригодиться. Не трать моё время. Пожалуй, он помиловал бы его. За увлекательное мгновение. — Я не мышь и не безмозглый. Я хочу работать на Вас. Мои родители работали здесь, — сейчас поводок буквально серебрился в вечерних лучах солнца. Картонка, которая уже работала на Портовую мафию некоторое время, с такой силой поджала губы и в очередной раз сжалась, что вызвала у мужчины рвотный позыв. На подобное проявление бесхребетности и трусости было отвратительно смотреть, словно глава этого лживого клубка змей узрел помои на носках собственных, начищенных до холодного блеска, ботинках. Но куда более отвратительным показалось не подобное предсказуемое поведение очередной глуповатой мышки, а слова настырного огрызка никчёмной бумажки. — Отвратительная предсказуемость. Маменькиному сынку некуда податься, потому что родители были единственным, что он видел за всю свою жизнь. Решил идти по стопам? Я уверен, если они «работали», то скорее всего погибли на каком-то простецком задании. Из Портовой мафии так просто не выйти, — на лице прорезалась ухмылка. Кончики пальцев покалывало, и весь он не мог усидеть на месте. Наблюдать, как маленький, слабенький человечек рассыпался ещё больше, сжимался в ничтожный сломленный ком горя, было особым видом наслаждения. Пожалуй, подобное развлечение было тем немногим, что продолжало приносить удовольствие. Однако мужчина не ожидал, что наблюдать, как некогда дикое неприрученное создание постепенно теряло былой запал и стан, будет намного приятнее и увлекательнее, нежели лицезрение такой же картины, но с трусливыми грызунами в главной роли. — Да, Вы правы. Они умерли на одном из заданий. Да, я иду по их стопам. Позвольте работать на Вас, — он молниеносно вернул себе самообладание. Восседавший в мягком кресле глава скривил губу, и взгляд теперь пронзал ледяными иглами неодобрения. — Посмотрим, что ты такое. Маленький совет: лучше будь эспером, иначе закончишь, как и твои родители, — были в его тоне нотки нескрываемого омерзения, приправленного горькими специями разочарования. Не успело нечто меланхоличное, равнодушное внутри заинтересоваться натужной попыткой этого маленького бесхребетного создания, пусть имеющего хрупкие молочные клыки, выжить, всё внутри снова померкло, окоченело в морозной скуке. Всё же, даже молодая кровь была такой же, как все остальные литры этой вязкой, пленительной жидкости, столько пролитой за годы его руководства. Омерзительная предсказуемость, необъяснимо раздутое самомнение каждого новичка действовали на нервы, и мужчина в глубине своей затхлой души, если таковая у него имелась, надеялся встретить хотя бы одного неудачника, не вписывающегося в рамки его познания о человеческой сути. Но все они, как на подбор, были списаны с одного шаблона, вырезаны по одному трафарету, нарисованы по одной и той же инструкции. Он не сомневался, что и этот тоже будет таким же. Он уже стал. Маленькая корабельная крыса, ненароком забежавшая в каюту капитана, опасливо пятилась назад, к двери, убеждённая, что ей обязательно выстрелят в спину. Жалкое зрелище загнанных глаз. От злобного вызова там — призрак. — Развернись и ступай спокойно. В маменькиных сосунков я не стреляю. К твоему сожалению, этим занимается другой человек, — он наблюдал, как опасливо тот развернулся. Отчего-то вся былая спесь некогда озлобленного, загнанного зверька спала, и он обратился в обыкновенное дрожащее ничтожество, пылинку, беспокойно планирующую в завихрениях ветра. Взгляд мужчины померк, затянулся тёмной дымкой. Хотелось скорее закрыть глаза, заткнуть уши и провалиться в беспокойное неведение. Он сам не сознавал причины подобного порыва, совершенно ему несвойственного. Обыкновенно он наблюдал за ним до последнего, устало, с раздражением, пресыщенный, из-под полуприкрытых век, но никогда не закрывал глаз, а если и закрывал, то внимательно вслушивался в шорохи их робких перешагиваний. Сейчас же продолжать созерцать горестную картину духовного падения ему сделалось невыносимо, словно это ему переломали хребет, отняли самое дорогое, что оставалось — надежду. Мальчонка был слаб. В этом глава Портовой Мафии не сомневался, и ЛОРЕНС либо переломает в нём последние оставшиеся зачатки злобы и силы, выкинув хладеющий труп у берегов Йока-гавы, либо взрастит новые семена ярости, воспитав в буйном разуме подчинение, выдрессировав до состояния покорно пса, не смеющего раскрыть даже пасти без должного приказа. Подобные размышления странным образом воздействовали на его внутренности: нечто горячечное, тягучее отозвалось в глубинах его естества. — До свидания, Дазай Осаму. На прощание зверёк в последний раз встретился с ним взглядом, слова сорвались с его губ непроизвольно, мужчина это отчётливо заметил по испуганной искре во взгляде, коротко вспыхнувшей и стремительно угасшей. Что-то белую крысу побудило попрощаться — до чего смехотворно это выглядело. Мальчишка развернулся обратно к дверям, выходя следом за напряжённым работником. — Прощай, зверёк, — до ушей альбиноса эта властная интонация бархатного голоса донеслась точно. Плечи его вздрогнули, словно от удара, он кротко кивнул и шмыгнул за дверь. Мужчина был уверен, что эта крыска не выдержит ни единого испытания, которое в скором времени обрушится ему на голову. Всё то, что только начинало зарождаться в нём после смерти родителей, вся боль и неукротимая злоба, которые постепенно прорезались наверх, расцветая на бледном личике пылким взглядом и перекошенным в недовольстве ртом, быстро завянут в жёстких руках Портовой мафии. Его организм, может, и мог бы выстоять против зверских испытаний и издевательств, однако слабая душонка, ничего не представляющая из себя, стремительно загнётся, а зверёк, в конце концов, покорно ляжет у ног и будет ждать собственного смертельного часа. Глава Портовой Мафии сжал холодную ладонь в кулак, а затем стремительно разжал. Взглянул на вечереющий город, мысленно составил план работы на завтра, вспомнил график запланированных встреч, слабо кивнул, как бы соглашаясь со всем тем, что пронеслось у него в голове, а после неторопливо поднялся. Мёртвая тишина склепа прервалась шорохом. Хотелось домой, укрыться от однообразия наружного мира, погрузиться в собственный, пусть мрачный, лишённый всякого смысла существования, однако не докучающий ему собственной глупостью и убожеством. В одиночестве, наедине со своими мыслями, каждый раз доводящими его до крайности, мужчине делалось спокойно, умиротворённо, хорошо, как бывало всякому мазохисту, добровольно идущему к боли. Он бы захлебнулся в блаженном страдании, абсолютно ни на секунду об этом не пожалев, однако не мог бросить собственное наследие, обузу, словно маленькое чадо, ещё совсем некрепкое и немощное — Портовую Мафию. Она точно развалится, извергнется безудержным плачем осиротевшего ребёнка, а после затухнет под необдуманными действиями каждого из её участников. Ему некого было бы ставить на своё место, более того, оставлять подобное оружие без присмотра было бы безрассудно опасно. Накахару некому было бы усмирить, натянуть посильнее поводок и затянуть намордник, дабы предотвратить излишнюю огласку и шум вокруг их тенистых, грязных дел. Хотя, пожалуй, одну лишь кандидатуру он мог бы с опаской рассмотреть как свою преданную преемницу, но опасался, хватит ли ей желания и амбиций стать кем-то, кроме как членом Исполнительного комитета. Он никогда об этом с ней не беседовал, в основном предпочитая отвести душу за разговором об искусствах, самых различных, какие только могли они обсудить за обедом. — Анэ-сан, нас ждёт долгий разговор, — сказал он с лёгкой усмешкой в тишину душного кабинета. Не то что бы он планировал уходить на покой, во всяком случае не сейчас, когда не было ни единого преемника его детища и той политики Портовой мафии, которую он успешно вёл уже несколько лет. За эти несколько лет даже полиция отчасти усыпила собственную бдительность, подкупленная и закормленная. Им больше не мешала ни единая самоотверженная личность на важных государственных постах, не могли им противостоять и прочие организации, пытающиеся бороться с преступностью. Его детище задышало полной грудью в этом году, совершенно не обеспокоенное сохранностью их планов и успешностью дел. Он не готов был бросить всё это на произвол судьбы, находя именно в этом тот зыбкий, робкий смысл своего бытия. Он знал: как только ему наскучит и сама Портовая Мафия, его ничего не будет держать, и всё его существование обратится в ничтожную ужасающую ошибку мироздания. Выверенными шагами, звонкими и твёрдыми, он покинул стены давящего гроба. Запер дверь, повернулся направо и продолжил путь по просторному холлу с красным ковром, обрамлённым золотой каёмкой. Сегодняшний день близился к концу, и груз понемногу опадал с его плеч, оставленный в стенах огромного высотного здания. Хладное существо из бетона и балок, кристальных бездушных стёкол неотрывно глядело ему вслед, беспрестанно напоминая о собственном присутствии, собственной жизни и о том, что Дазай Осаму — до скончания собственной никчёмной жизни лишь её раб, а не повелитель и Бог. Однако он игнорировал эту мысль, природное чувство, совершенно естественно в нём зарождённое, будто инстинкт, продолжая быть уверенным, что это Портовая Мафия давно склонила пред ним голову в жесте покорности и бесконечной преданности. Он скрылся от вездесущих глаз здания. Однако, словно удавка, нечто обвило ему шею. Возможно, просто давил воротник, он проигнорировал подобное неудобство.