У нас всех жизнь одна.

      Дождь... Серое небо... Звуки далеких чаек, что свободно летают над морской гладью... Звуки далекой волны, что всей своей мощью обрушивается на то, что когда-то было смыслом всей моей жизни... Мысли тянутся, как и вся моя жизнь, превращаясь в одну непроглядную серую бездну торфяного болота, словно стремясь наконец-то поглотить то немногое... Что когда-то являлось мной, и моей жизнью... в которой не осталось никакого смысла, или же... Хоть чего-то значимого. Всё что сделал, всё чем я когда-то жил... Теперь не более вот этой самой капли, что медленно стекает по стеклу моего окна, словно слеза по ушедшим годам.       Кто же я?       Если спросить это у местных людей, то большинство просто пожмут плечами, ответя что-то вроде: "Просто старик, он тут уже давно живет" или же, "Да хрен его знает, какой-то затворник, явно выживший из ума дед, просто не обращай на него внимания..."       И самое печальное, но и смешное, от чего на моем старом и морщинистом лице, как когда-то давно, вновь расцветает улыбка, обнажая ровный, хоть и малость, и даже не малость, пожелтевший ряд зубов, это всё отчасти, но правда.       И лишь немногие из тех, кто ещё жив с тех пор и помнят наши совместные работы, смогут сказать, стукнув своей тростью по твердому камню, заставляя молодежь замолкнуть: "Ничего вы не понимаете, дурачье не пуганное!" Хотя, учитывая последние события и прошедшие годы, то вероятнее всего уже никто не помнит ничего...       Но молодежь уже этого не услышит, она развернется и уйдет... Уйдет... Как и корабли, что он строил, чей гул моторов напоминал биение сердца, а скрип металла и сигнальные звуки, словно смех детей. Они все уйдут... Все... как и они.       А я?       Я как и прежде останусь на берегу, смотря на то, как всё дальше и дальше уходят те, кто были для меня словно детьми. Уходят туда, откуда возвращаются лишь немногие, в место, что нету в этом мире, но когда оно появляется, то все превращается в агонию и муку... Сам воздух пропитывается тьмой и тяжестью свинца, что пронзает тела... И в этом нечто, жутком и страшном, неправильном и мерзком, течет как кровь, так и сталь...       Так было и так скорее всего и будет, я не знаю. Прожив всю свою жизнь, я так и не смог понять, что же это такое - война? Что это за существо, что с такой жадностью сжирает стольких, как и хороших, так и плохих, но при этом каким-то непостижимым образом, щадит самых худших, и забирает исключительно только лучших. И не важно что это! Человек? Машина? Или же просто знание, а может просто древний артефакт, она... она всё заберёт... Оставив, только пустоту и... Слезы... А также боль... Боль и океан гниющих ран, которые будут зализывать, кто остался... До того времени, пока не явится вновь. Словно цикл, что никогда не заканчивается, что вечно крутится, сменяя людей, и даже когда все эти люди исчезнут, он продолжится. Не с нами, так с другими.       Так кто же я? Спросите вы меня, что же... Это очень невеселый вопрос, на который я не очень хочу отвечать. Ибо я, можно сказать, отец, что потерял всех своих детей, хоть у меня и не было жены, да и детей, да и вообще я не был женат, отдавая всего себя работе и... им.       Худые и дрожащие пальцы, медленно прикасаются к уже потемневшей от времени и возраста деревянной рамке и с трепетом проводят по стеклу, смахивая редкие крупицы пыли и давая увидеть смутно знакомые лица тех, кто остался жив лишь в моей памяти. Группа молодых и не очень людей, стоящих в обнимку и счастливо улыбающихся на фоне едва виднеющейся за ними громады боевого корабля. Губы растягиваются в горькую усмешку, стоит лишь взглянуть на одно из немногих напоминаний о прошлом, исключая мои воспоминания.       Ойген... Это имя режет душу в кровь, стоит глазам найти почти выцветшую фотографию, висящую почти ровно посередине стены. Несколько молодых юношей с яркими улыбками на лицах, которые почти нельзя увидеть из-за потёртости бумаги, стоят на фоне явно не вмещающейся части крупного корабля. Да... Столько сил, желания и надежды было отдано тогда, чтобы создать ее. Тяжёлый крейсер, что должен был стать стражем нашей страны и прекрасным воином на морских просторах. Принц... Нет, в данный момент это уже неправильное имя. Третья принцесса флота Кригсмарине, избежавшая смерти при роковом прорыве в Атлантику, но так бесславно погибшая при ядерных испытаниях.       В тот день я лежал на своей койке в небольшом городке, в который меня, как и многих других отправили, дабы мы помогали чинить то, что ранее было разрушено нашими войсками. Все те дни до этого слились в жуткий хоровод, ибо столько трупов я не видел никогда... Разрушенный в пыль город, по которому некогда ходили все эти люди, где смеялись дети, а по ночам ходили влюбленные. И все это ныне стало пылью. А ночью случилось то, отчего мои руки дрожат каждый раз, стоит лишь вспомнить это миг.       Крик. Такой громкий и оглушительный, который заставил меня вскочить на своей кровати и вцепиться пальцами в уши, надеясь как-то заглушить эту жуткую боль, от которой череп буквально рвался на части. Несколько долгих мгновений я чувствовал лишь обжигающие волны боли, бившие по мне, а после я ощутил настолько ярый и ужасный жар, что невозможно было сделать даже простой вздох. Все это тогда сплелось в невыносимую какофонию жутких ярких пятен и хаотичных волн боли, от которых мое тело вздрагивало в жутких судорогах, а зубы грозились стереться в пыль от силы сжатия. А спустя долгое по ощущениям время я услышал шёпот. Такой тихий и болезненный... ... Отец... Помоги...       Тогда я не выдержал. Слезы сами хлынули из глаз и я зарыдал навзрыд, понимая что потерял последнее, что любил и ценил. Этот шепот я слышал ещё тогда, в те далёкие годы, когда вместе со своими друзьями и товарищами работал на верфи, прикасался к ее обшивке, проверял работу котлов и ставил оборудование в командную рубку. Тогда я думал, что просто недосыпаю и мне это мерещится.       И вот ее не стало в тот день. А на утро меня нашли в моей комнате с сильнейшей лихорадкой, от которой я еле смог вернуться в суровую реальность...       Дрожащие пальцы медленно срываются и ведут по старым обоям, прикасаясь к другому изображению. Даже сквозь несколько мутное защитное стекло видно, что бумага обожжена по краям и выглядит несколько помятой. Да... В тот самый миг я еле успел схватить тот фотоальбом и выбежать с ним из горящего здания. Но, к несчастью, некоторые воспоминания были повреждены, а о ней осталось лишь это фото. Мужчина, стоящий в нескольких метрах от массивного носа и касающийся бронированной обшивки рукой. Хех... От того чувства одиночества до сих пор порой бьёт дрожь.       Тирпиц... Холодный, пронизывающий до костей ветер, яркий запах горячего кофе... И омерзительное до ужаса чувство одиночества и безысходности, когда я и мои друзья прибыли туда, дабы участвовать в ремонте одного из сильнейших кораблей Германии. Даже сейчас, стоит вспомнить свой первый выход на ее палубу... Словно я вошёл в дом человека, которого давно покинул и не выполнил обещание навещать каждый свободный миг. А после разум мне подкинул аналогию, будто передо мной сидит обидевшаяся на меня девочка. Брошенная и запертая среди всех этих забытых льдов и кусков земли, оставленная, хах, сторожить морские пути. Мне страшно было представить, какого это, быть оставленным в таком месте. Одному.       Я помню, как почти нежно прикасался к ее обшивке, шепча какие-то глупые слова. Просил прощения, что не смог прийти раньше и быть рядом... Просто вел себя как мужчина, тяжело обидевший свою жену и теперь пытающийся получить прощение.       Долгие три месяца... Когда я вставал так рано, что солнце ещё даже не показывало своих первых лучей, и торопился в пристань, дабы просто видеть и говорить с ней. Да, порой приходилось очень стараться, чтобы никто не увидел меня, говорящего с ней. Не хотелось, чтобы кто-то из друзей и товарищей видел меня в те редкие моменты, когда я просто был рядом и пытался почувствовать покой и единение. Я считал это... Наверное, личным? Да, сейчас это слово подходит как никак к моим тогдашним действиям.       А после была та самая бомбардировка... Я помню тот страшный грохот, звуки заходящих в пике самолётов, стремящихся сбросить свой смертоносный груз, оглушительные звуки сирены и яростный стрекот ПВО по вражеской технике. Помню, как отбился от своей группы и побежал не в ту сторону, что осознал лишь в тот миг, когда я выбежал на обмороженный берег к воде, в которую чуть было не рухнул, и увидел то, что до сих пор иногда всплывает в кошмарах. Объятый пламенем, что било по орудиям и надстройкам. Я слышал крики тех, кто попал в тот огненный шторм и запах горящей плоти, что доносил до меня ветер. Её рвали на куски. Просто рвали и убивали, а экипаж защищался изо всех сил, стараясь потушить пожар и дать достойный отпор.       А я просто стоял. Стоял на коленях и с отчаянием смотрел, как она гибнет. Умирает в долгой агонии, которую нельзя пожелать даже злейшему врагу... Тогда я почувствовал, что что-то во мне надломилось, когда меня, потерявшего сознание от громкого свиста в ушах, нашли через пару часов и принесли в госпиталь. А по дороге туда я увидел ее. Перевернутый остов той, кого боялись почти все силы Союзников, младшую сестру легендарного линкора Бисмарк... Нет. Тогда я отчётливо понял и осознал, что она в моих мыслях явно приобретает облик человека. Мертвого и лежащего в этой ледяной воде.       Пальцы соскальзывают с фото и моя рука безжизненно падает вниз, а я сам медленно отхожу назад, осторожно усаживаясь в старое и скрипучее кресло. Хех, а я ведь бывал на тех местах, где они погибли... Норвежские фьорды до сих пор отдают эхом того одиночества, которое я испытал при первой поездке. Только тогда мне ещё почудилось, что в воздухе все ещё пахнет той свежей камуфляжной краской, которую в тот день мы нанесли на корпус Тирпиц при той бомбардировке.       Остров Кваджалейн же... Нет, это просто невозможно описать. Когда я наконец попал туда. Видеть ее остов перевёрнутым и разбитым было невероятно больно. Хотя нет. Мне было очень страшно. Я боялся, что не смогу услышать тот самый шепот, что чудился мне на верфи, который я слышал когда она отправилась в плавание и когда погибла. Но стоило лишь прикоснуться к ней... ... Папа... Вернулся...       Эх, тогда у меня было нечеловеческое желание остаться там с ней. Поменять гражданство, продать все что у меня есть и просто переехать сюда... Но окончательное выбившиеся из правильной колеи здоровье уже все решило и поставило жирную точку в моих планах.       И вот теперь я, одинокий старик, сижу в своей квартире и с грустью вспоминаю то, что потерял. Если так подумать, то прожить я успел долгую, пусть и с минимумом счастья, но хорошую жизнь. Хотя, чего мне сейчас уже терять, если все равно рано или поздно тело умрёт, как и последние воспоминания? Ведь из нашей бригады инженеров я остался последним. Фридрих с Руди погибли ещё тогда, в 42-ом году. Ганс с парой других не успели сбежать от бомбардировщиков и сгинули в развалинах... Остальные остались либо во льдах Норвегии, либо уже сами сгинули и отправились к праотцам на встречу.       А я... Я уже скоро, ребята. Вот только сделаю одну вещь, которую хотел сделать ещё очень давно.       Несколько долгих минут тишины, изредка прерываемых скрипом пола, звоном стекла и негромким шёпотом, который почти невозможно разобрать. Спустя пару минут, я вновь захожу в гостинную, держа в руках старый бокал, в котором плескается темно-красный напиток. Ха, я всю свою жизнь не выпил ни капли алкоголя, любя лишь минеральную воду или сок. Так что думаю, что сегодня я смогу выпить.       Одно движение и бокал пустеет наполовину, а мое лицо кривится, стоит вину попасть внутрь, оставляя после себя теплое послевкусие. Тьфу, ну и дрянь. Как ребята ее пить вообще могли, если тут ни вкуса нормального!       Несколько минут спустя, я вновь делаю глоток, допивая вино и отставляю бокал на столик рядом с креслом. Что же, вот и сделал то, что зарекся делать ещё в молодости... Эх, сколько тогда на эту тему шуток было у нас, а уж дружеских подколок не счесть даже сейчас. Да вот только где они? Остались там, в далёких 40-х и на той войне, оставшись лишь простыми именами в списках погибших, а у меня воспоминания. Нет больше никого, кроме меня. Я последний...       Руки медленно ложатся на грудь и я неторопливо закрываю глаза, вновь видя темноту и ничто. Знаете... Порой я хочу вновь увидеть их. Не как в то, военное время, а в мирное. Вновь прикасаться к их обшивке, помогать строить и чинить... Да что там, просто выйти в море на одной из них, вот будет мне счастье и радость на всю жизнь! Но ничего, я потерплю ещё столько, сколько будет нужно. Ведь там, куда будет лежать мой путь, я точно найду их. И буду вместе с ними... Своими дочерьми.       В открытом окне блеснула далёкая молния, осветившая темную комнату. Сидящий в кресле старик что-то тихо пробубнил и улыбнулся. Несколько мгновений спустя, стоило руке Генриха соскользнуть с его груди и безжизненно повиснуть в воздухе, как тотчас же, за сотни тысяч километров от небольшого городка вблизи Киля, на далёком и небольшом островке посреди океана задрожал массивный и ржавый остов давно погибшего и некогда гордого судна. Возвышающаяся над водной гладью корма дрогнула, словно по ней ударили чем-то сильным и стали давить, отчего она медленно поползла вниз, исчезая в прозрачной воде с тихим бульканьем. Спустя долгие несколько часов, стоило корме бывшего тяжёлого крейсера исчезнуть под водой, как сидящие на редких деревьях птицы, оглушительно закричав, взлетели в небо и стали стремительно удаляться от острова. Погрузившийся под воду, корпус полностью ушел вниз, став немного заваливаться набок. Лишь только через несколько долгих дней, когда на остров прибудет новая группа туристов, то они увидят не возвышающуюся над водой корму корабля, а лишь пустое место.       А в небесах далёкой и холодной Норвегии, к удивлению всех его жителей, было зафиксировано невероятное, по своей красоте и неожиданности, событие. Северное сияние, раскинувшееся над ней, продержалось в небесах всего лишь жалкие несколько мгновений, прежде чем исчезнуть без следа. Все оттенки синего, от самого темного, до яркого голубого, они словно переливались друг в друга, становясь похожими на красочные и дымчатые пятна на темном небе. Многие люди с радостью и улыбками глядели на небеса, фотографируя и снимая на камеру столь красивое зрелище, но лишь немногие отмечали какую-то странную тяжесть этого события. Но вдруг, к удивлению всего народа, красивое небесное событие просто исчезло, оставив после себя лишь темное небо. И лишь единицы, находящиеся вблизи бухты Хокёйботн, видели как вода блестела мягким голубым светом, отражая в себе редкое небесное событие.