Брат

      Согревает весь небольшой мирок детской площадки яркое солнышко, только-только начинается лето. Неспешно отцветают яблони, роняя свои белые лепестки, а недавно прилетели самые поздние перелётные птицы, что уже вовсю рассекают воздух своими изогнутыми крыльями. В воздухе витает аромат свежей травы и поздней черёмухи, а ещё немного — клубничной жвачки, купленной Альей девяти лет, главной заводилой в их небольшой компании. Ребят было шестеро, самым младшим, Роуз и Маринетт, было по восемь, Джулеке, Алье и Нино весной, в разное время, исполнилось по девять, а самому старшему, Луке Куффену, скоро должно было исполниться одиннадцать. Он приходился Джулеке старшим братом, чем очень гордился. И его вовсе не обижало, что все в компании младше. С этими детьми было удивительно весело, Алья всегда знала, чем занять окружающих, а остальные с неподдельным интересом и креативностью, присущей только маленьким детям, улучшали эту идею, как полирует терпеливый мастер драгоценный камень. И вот, сегодня они играют в пиратов. На огромной горке, что стала лодкой, отважная команда рассекает песчаные воды Песчаного океана, в поисках картонного сундука с нарисованными деньгами и стекляшками несметных сокровищ. Лука и Джулека живут на лодке, но почему-то Песчаный океан сейчас манит их куда сильнее тёмных вод Сены, а горка-корабль, гордо именуемая Победой, идёт по песку более плавно, чем их собственный дом. Наверное, потому что рядом друзья. А с друзьями, как известно, даже самые ненастоящие сокровища, стекляшки, неаккуратно, но с любовью, покрашенные гуашью, сверкают сильнее алмазов. — Вижу землю! Нет… Ну вот, бортик слишком высокий, — Джул очень низкая для своего возраста, чем очень удивляет маму и самого Луку. Куффены по своей природе довольно высокие, и никто не сомневается в том, что девочка ещё «выстрелит». Но это будет потом, годика через два. А пока она ростом не отличается, а значит о ней нужно заботиться так, как подобает старшему брату. Лука смеётся и слегка поднимает сестрёнку, чтобы она смогла точно сказать о том, что видит перед собой. Девочка довольно улыбается и важно сообщает: — Теперь вижу землю! — Это нечестно! — вздыхает Алья с явной завистью, но без злобы, в голосе. — Почему он тебя поднимает?! — Потому что я её брат, — улыбается Куффен, опуская сестрёнку «на палубу». — А братьям следует помогать своим младшим. — А у меня старшая сестра, — говорит Сезар, задумавшись. — И двое младших. А братьев в нашей семье нет! Наверное, поэтому я всем всегда помогаю… — А вот у меня скоро появится братик, — нежно улыбается Нино Ляйф, смуглый мальчик, никогда не расстающийся со своей ярко-красной кепкой. — Но он будет младше меня, а значит, я буду таким же крутым, как Лука. Мальчишка добродушно смеётся. Он искренне верит в способности друга как брата, и ему немного лестно, что в этом узком кругу он «крутой». Когда тебе говорит такое друг, обязательно нужно верить. Пока человек ещё не вырос, он не способен врать друзьям. Сказать ненавистному однокласснику, что у него на носу бородавка, будь у него даже самый красивый нос во всём Париже — это да. Но ни за что, никогда не говорить друзьям пустых комплиментов. Лет через пять или шесть, а может раньше, всё сильно изменится. Появится лицемерие, ложь во спасение. Но пока, в окружении дурманящих разум яблонь и песчаных вод, разум детский чище, чем опадающие лепестки черёмухи и облака, спешащие за горизонт. — У меня, — задыхаясь от эмоций, выпаливает голосистая блондинка по имени Роуз, возвращая всех к разговору, так её интересующему. — У меня есть единорог. На самом деле он хомячок, это его зовут так, Единорог! Теперь смеются все. Роуз очень любит единорогов, и мечтает однажды встретить такого. И сейчас на ней футболка с ним и радужные заколки — в самый раз для самой милой девочки на планете. Луке она даже немножко нравится, но Лука не понимает этого, а когда поймёт — сильная симпатия уже исчезнет, оставляя место первой школьной влюблённости в кого-то постарше. — А у меня никого нет, — Маринетт, девочка с иссиня-чёрными волосами и васильковыми глазами, вздыхает. — Даже хомячка… А хотелось бы брата. И говорит она это так грустно, что все невольно проникаются тоскливым настроением. Всем хочется старшего брата. Даже Нино, который только что горделиво расправлял плечи, сообщая о том, что скоро сам таковым станет. Сейчас все друзья Луки похожи на грустных, взъерошенных птенцов, оставленных матерью в гнезде на долгое время. Только Джулека улыбается. Уголками губ, почти незаметно. Она искренне рада, что у неё есть Лука, но не готова рушить всеобщее настроение. Такой уж у неё характер. Лука, как самый старший, чувствует некую ответственность за это. Он садится прямо на горку и, задумавшись, устремляет взгляд в сторону качелей, затем, по привычке напевая что-то, встаёт, обходит горку вокруг, неожиданно выпрямляется, точно струна, и хитро улыбается. — Придумал! — вещает он с самой высокой части горки, заставляя друзей высоко поднять головы. — Давайте я буду вашим братом! — А так можно? — Маринетт смешно вздрагивает плечами и, кажется, обильно краснеет. А может, и нет. Возможно, это лишь игра света. — Разумеется, можно. Кто мне запретит? — Тогда я согласна! Ребята смеются и кивают. Их радость плавно перетекает обратно в игру, они доплывают до островка-карусели и радуются стекляшкам, громко пародируя пиратов. Но у каждого в душе теперь горит маленький огонёк. Каждый удивительно рад тому, что отныне и навсегда он — часть огромной семьи, и у него теперь есть не только старший брат, а ещё и другие родственники. Не кровные, но такие родные. И этот магический договор, подписанный только лишь словами, не забывается годами. Они в компании все братья и сёстры, они — большая семья. И семья эта не распадается, когда Лука с сентябрём идёт в школу, когда впервые влюбляется и когда покупает гитару. Не разрушается, когда Алья начинает ближе общаться с Маринетт, а Джулека — с Роуз. Кажется, ничто не помешает этой компании жить вечно. Даже заноза Хлоя, пытающаяся как-то унизить то одного человека, то другого, даже двойки за контрольные не в силах разрушить этот договор. И вот, Луке шестнадцать. Он по этому поводу устраивает вечеринку-концерт на палубе своего дома, и в очередной раз проводит со своей семьёй день. Роуз напевает «С днём рождения тебя», да так чисто и красиво, что Куффену в голову приходит мысль сделать её солисткой своей, ещё не существующей группы. Алья, очень общительная девочка, но в то же время поющая и играющая из рук вон плохо, сидит на бортике и обсуждает с Нино все трудности раскрутки группы, звукозаписи и других, совершенно далёких от Истинного искусства, и в то же время являющихся тоже искусством, дел. Кажется, Нино больше интересует собеседница, чем сам разговор, но он не подаёт виду. И Лука думает, что это от того, что он всё ещё чувствует себя её братом, и не в силах разрушить клятву. Брат и сестра не могут любить друг друга иначе, чем брат и сестра. И пусть будет так. Наверное, думает Ляйф. И Куффен ему искренне сочувствует. «Бедняга! И он не может ничего с этим поделать!» — повторяет парень про себя. — Лука, Лука, — тянет Маринетт своим мелодичным голосом. Она сегодня завязала два удивительно симпатичных хвостика и надела собственноручно сшитую кофту. Наверное, поэтому сегодня глаза Дюпэн-чен сияют как-то особенно ярко. Она ведь начала учиться шить так много лет назад, а сейчас, в свои тринадцать, уже пожинает плоды своих трудов. Талант дизайнера у неё действительно есть, но никакой талант не сравнится с её упорством. — Поздравляю тебя с днём рождения. И протягивает парню коробку, заманчиво обёрнутую бирюзовой лентой. И в этот самый, трижды проклятый Лукой, момент, их пальцы привычно соприкасаются, как бывает иногда, когда передаёшь кому-то вещь. И Куффена будто бы оглушает мощнейший удар тока, он смотрит на Маринетт как-то удивлённо, и почему-то очень тоскливо. Маринетт всегда привлекала Луку как человек. Она была удивительно доброй и храброй, но не безрассудной, а напротив, довольно-таки осторожной. У Маринетт была способность во всех людях видеть хорошее, а также неплохая смекалка. Более того, у них с Куффеном всегда было много тем для разговоров. Рядом с этой девочкой он действительно чувствовал себя хорошо и определённо любил её сильнее, чем просто друг. Как брат. И она его любила, как сестра. Они оба были друг для друга практически семьёй, и не стеснялись этого. Но сейчас он смотрит на неё как-то совсем иначе. Непривычно оглядывает губы, и какой-то частью себя желает провести рукой по её щеке, крепко сжать девочку в объятиях и не отпускать. И быть с ней каждый миг, желательно до конца жизни. «Лука, ты дурень. Ей тринадцать. Да и она тебе сестра. Ты ей брат. Не кровный, но брат» — Спасибо, солнце! Иди сюда… И привычным движением приобнимает подругу. Но эмоции у него при этом какие-то совершенно другие. «Я определённо съел слишком много торта», — объясняет своё поведение Лука и берёт в руки гитару. С ней всегда привычнее. Но мысли не пропадают даже тогда, когда парень выходит на сцену своего плавучего дома и исполняет свою любимую песню. Навязчивое ощущение не проходит, когда Роуз рисует на картонной упаковке от подарков ярко-розовых единорогов, когда Алья привычно делает «Деньрожденное» селфи и рассылает его всем. — Ну ничего, — шепчет под нос Куффен. — Я же не влюблён. По крайней мере, я не думаю о ней по ночам. Ещё как думает. Постоянно. А с этого дня начинает делать это осознанно, постепенно вспоминая свои вчерашние-позавчерашние сны, и будто бы проваливаясь в Бездну. Помогает лишь колыбельная, которую Куффен напевает сам себе при бессоннице. Но не сразу, ведь тут тоже возникает проблема: слова к ней сочинила Маринетт. Каждая пылинка в доме напоминает о ней. Вот фотография на стене — они все вместе сидят на заборе. Но лунный свет падает именно на Её лицо, и именно Её глаза так блестят на фотографии. Там — свитер, подарок от Неё на новый год. А в углу комнаты до сих пор лежит кресло-мешок, инициатором покупки которого стала именно Она. — Я брат, брат, брат. Я не парень. Мы же одна семья… «Вы не родные брат и сестра. Ты имеешь право влюбиться!» — шепчет подсознание. И Лука покоряется ему, закрывает глаза и тихонько засыпает.       Луке семнадцать. Они с Маринетт сидят на качелях и болтают. Куффен смотрит на девушку внимательно, изучает каждый изгиб её тела. Ей четырнадцать, а она отчего-то выглядит совсем взрослой. Её хочется обнимать. Целовать. И быть ближе всех на свете. Маринетт же, кажется, этого не замечает. Она слегка раскачивается на качели и, увлечённо жестикулируя, рассказывает, как прошёл день, отчего-то избегая взглядов. — Нино и Алья всё же встречаются. Она попросила сказать тебе и остальным. — Я рад за них, — непринуждённо улыбается Куффен. — Кажется, Ляйф был от неё в восторге ещё года два назад… — П-погоди, ты знал? А как же обещание? — Маринетт отчего-то странно краснеет и опускает глаза. — Не думаю, что оно имеет вес. Тогда мы были детьми, но сейчас мы уже подростки, почти взрослые люди. Нам следовало подумать об этом раньше. Год назад Лука не сказал бы так. Игра в семью ему никогда не надоедала. Но, с тех пор как он начал думать о Маринетт, с тех пор, как признал свою влюблённость в неё, он полностью изменил своё мнение об этом. И катастрофически устал. То, что Алья и Нино тоже устали, стало будто бы лучом света в непроглядной тьме чувств и размышлений. Но Маринетт будто бы не хочет говорить об этом. Она отводит глаза, а потом неожиданно вспоминает что-то важное. Взгляд её вновь становится уверенным и радостным. — У нас в классе новенький, — она отталкивается ногой от земли, внимательно изучая облака, безмятежно плывущие по темнеющему небу. — Его зовут Адриан Агрест. Сначала я подумала, что он какой-то придурок, но знаешь, он оказался очень добрым. Он дал мне свой зонтик позавчера, и сказал, что хочет со мной дружить. Знаешь, Лука, у него такие красивые глаза, светло-зелёные, как трава в летний день. А волосы светлые и такие мягкие… Куффен недовольно хмурится и вздыхает. Он не должен ревновать. Мари, несомненно, видит в нём только брата. И ему надо уже закончить эту игру в кошки-мышки со своими чувствами и ощущениями. Пора сдаться. Лука оглядывает площадку, и взгляд его останавливается на горке, на этой злополучной горке, которая уже давным-давно не корабль. На этой горке когда-то был заключён этот наитупейший договор, а теперь на ней пусто. Уже позднее время на дворе, так что на ступеньках лишь парочка листочков играет в салки, да ветер тихо скрипит заржавевшей от времени каруселью. Говорят, площадку скоро уберут. Точнее, будут облагораживать. Снесут горку, поставят огромный игровой комплекс. Лука не против. Он когда-то думал, что будет протестовать, но сейчас он радуется. Радуется, что когда эту горку уберут, наконец-то он отпустит прошлое. — Тебе он нравится? — Лука поднимается с качели, но та по инерции продолжает качаться. Маринетт вздрагивает и медленно сползает на песок. Лука пугается: не больно ли она ударилась? Но девушка не корчится от боли. Она сидит на песке и, невинно хлопая глазами, смотрит на Куффена. — Н-ну, м-мне казалось, что да. Н-но сейчас… Как мило она заикается! Она начала запинаться от волнения давно, Лука заметил это сразу. Сначала он недоумевал, какое-то время думал, что она с ним заигрывает. А потом окончательно привык. Не будет же он смущать любимую девушку по этому поводу! Любимую… Любимую. Надо прекращать этот театр. — А что, глаза недостаточно зелёные? Лука игриво улыбается и садится на корточки перед подругой, аккуратно отодвигая её от качели. — Когда он подал мне зонтик, — чуть не плача поясняет Маринетт. — Я подумала: ну всё! Я больше не буду гоняться за человеком, который видит во мне лишь младшую сестрёнку. Мы с Адрианом одного возраста, он добрый, красивый, дружелюбный… Алья мне не поверила. Но пожелала удачи. А потом… потом я взглянула на тебя и поняла: никогда не смогу! Щёки Куффена покрываются ярким румянцем, а брови вопросительно изгибаются. Сердце отбивает бешеный ритм. Маринетт уже плачет. У неё по щекам текут слёзы и она прячет глаза. А потом вдруг смело отвечает: — Потому что я люблю тебя, Лука. И закрывает глаза от смущения. Куффен сначала неистово краснеет и страшно паникует, а потом ласково улыбается и слегка касается губами щеки девушки. Маринетт тоже краснеет и крепко прижимает к себе парня. — Я тоже тебя люблю Маринетт. И я уже давным-давно мечтал, чтобы ты перестала видеть во мне брата.