Тридцать первое августа

They say we are dreaming too big I say this town's too small

У каждого хоть раз в жизни наступает момент, когда ты думаешь: «Все». У Чонгука он наступил, когда, проснувшись утром, он взял телефон и увидел на экране дату — тридцать первое августа. Тридцать первое. Три и один — не может быть никаких ошибок. Вся кровать завалена тетрадями, книгами, фантиками из-под печенья, которое он посреди ночи нашел на кухне. Чонгук лежит в этом, как ему кажется, дерьме, и смотрит в потолок, прислушиваясь к громкому храпу соседа, чья кровать в противоположной стороне комнаты. Все, думает он, просто все. Хватит с него: этим летом, в этом месяце, сегодня. С этими мыслями он подрывается с постели и несется в ванную, по пути стряхнув с покрывала половину книг и наступив на парочку из них со злым лицом. Через полчаса он стоит у кровати, запихивая в свой огромный рюкзак все, на что падает глаз, и что кажется более-менее пригодным для использования. С безразличным лицом достает с самого дна рюкзака скомканную тетрадь и швыряет ее куда подальше. Та, падла такая, прилетает точно соседу на голову, который всхрапывает в последний раз и затихает. Медленно снимает с лица тетрадь и смотрит на Чонгука сонными глазами, а затем аж садится, когда видит, как тот с видом «сгорел сарай — гори и хата» заталкивает в рюкзак сложенные вчетверо купюры — все, что у него есть в данный момент. — Ты куда? — хриплым голосом спрашивают у Чонгука. — Нам в универ надо, мы выступаем на церемонии открытия для первокурсников. — Куда я? — тот громко застегивает рюкзак. — Я нахуй. Можешь так всем и передать: Чон Чонгук ушел нахуй. И он покидает квартиру, напоследок не забыв покидаться книгами и чужими ботинками, под которыми были погребены его кеды. На улице — ярко, солнечно. На улице — остатки лета, оседающие в легких свежим утренним воздухом. Чонгук надевает солнцезащитные очки и идет в сторону метро, даже не оглянувшись, чтобы кинуть последний взгляд в сторону окна крошечной квартиры, где жил последние четыре года. Он знает, что вернется. Знает, но думать сейчас об этом не хочет совсем. В метро даже для семи утра слишком людно — привычная картина для окраин Сеула, с которых весь народ по будням стекается ближе к центру в офисы. Он едет в самом конце вагона, оперевшись спиной о железную стенку, за которой находится кабина машиниста, и смотрит в окна дверей прямо перед собой. За ними проносятся дома, дома, снова дома, деревья, линии электропередач. Со станции до станции картина не меняется — до тех пор, пока поезд не выезжает на мост, чтобы пересечь Ханган. В этот момент Чонгук понимает, куда ему нужно. А затем вагон скрывается в подземном туннеле и — больше не показывается на поверхность. Перед кассами в главном автобусном терминале Чонгук стоит всего минуту: сначала окидывает взглядом весь список, а затем закрывает глаза, решив, что первый же город, который увидит на табло, и будет тем, в который он поедет. Янпхён: не город даже, а скорее уезд — сплошь в горах, лесах и реках, изредка показывающий крошечные поселения, что сконцентрированы поблизости к главному городу. Чонгук решает, что шикарно. Чонгук покупает билет и бежит в 7-Eleven, чтобы успеть купить в дорогу воды и чего поесть. А когда автобус отъезжает от станции — почти полностью пустой, — включает в плеере Ryan Star «Brand new day» и потихоньку начинает любить эту жизнь обратно. Вместе с Сеулом за спиной остаются шумные дороги, переполненное с самого утра метро, толпы людей. За спиной остается дом, в котором он жил несколько лет, сосед, что в это время наверняка уже едет в универ, остаются учебники, пометки на полях, которые перепечатывают в миллионный раз и даже не он. За спиной остается ненавистная специальность, бесконечные «ты должен» и, кажется, разбитое сердце, что пока так и не вышло склеить обратно. Позади остается жизнь, которой его заставляли дышать, но которой он дышать не хотел. Песня играет уже, кажется, в двадцатый раз, когда автобус, минуя все пробки на выезде из столицы, подъезжает к уезду Янпхён. Чонгук переключает песню на Fall Out Boy «Alone together», а еще через полчаса выходит из автобуса, ступая на пыльную дорогу — здесь даже автобусной станции нормальной нет, — и запрокидывает голову к небу, понятия не имея, что ему делать дальше. Тридцать первое августа. Последний день лета, которое прошло мимо него, даже не задев плечом. Он — сбежал, сам не поняв, куда именно бежит. В крошечном магазинчике без названия совсем недалеко от станции Чонгук покупает новую бутылку воды — побольше, — соджу и несколько упаковок кимпапа, один из которых тетушка, сидевшая за кассой, отдает ему бесплатно. Она громко причитает и взмахивает руками, когда он спрашивает у нее, как побыстрее добраться до ближайшей тропы в лес (наверное, и правда кажется дураком в ее глазах), а затем впихивает в руки сверху на кимпап баночку персиковой газировки и отправляет на автобусную остановку, что дальше по дороге. Чонгук пьет газировку, медленно идя в указанную сторону, и только сейчас понимает, что за все это время не додумался просто посмотреть дорогу в навигаторе. Смех рвется сам собой. Не нужны ему навигаторы. Ему просто нужно — в никуда. Вместе с пустой банкой в мусорку летят остатки пыльного сеульского воздуха, налипшие на кожу призрачной пленкой. Чонгуку хочется, чтобы в его руках не было больше ничего, кроме ветра, что берет за ладонь, но сразу же отпускает, просачиваясь сквозь пальцы, будто те мгновения, которых уже никогда не вернуть. Но это, наверное, нормально. Люди говорят, что это — жизнь. Он не знает, куда направляется. Он не знает, куда его везет автобус — первый, что подъезжает к остановке. Он выключает свой телефон за минуту до того, как войти в него, и упирается лбом в грязное стекло, крутя в руках монетку, которую водитель отдал в качестве сдачи — в автобусе сломались датчики, считывающие проездные. Тридцать первое августа. Последний день лета, которое прошло мимо него, даже не задев плечом, но только в последние часы он вдруг может наконец вздохнуть полной грудью и осознать, что да — лето. Пусть остатки, пусть последние крохи до конца, но все же — лето. Его собственное. Ему наверняка звонят: и сосед (по совместительству одногруппник), и староста, и заведующая кафедрой, и другие профессора. Чонгук понимает, что это дерьмо ему потом не разгрести. Он понимает, но вместо того, чтобы включить телефон, достает из кармана спрятанные ранее солнцезащитные очки, когда выходит из автобуса на безлюдной остановке. У каждого хоть раз в жизни наступает момент, когда ты думаешь: «Все». У Чонгука он случился утром тридцать первого августа, когда он, валяясь среди книг по предметам, что ему противны, неожиданно осознал, что абсолютно точно свернул не туда — быстро и скоропостижно, пойдя на поводу у «ты должен», что даже не голоса в его голове произносили. Ты должен. Ты всегда должен. Родителям, друзьям, любимым. Ты должен, блять, всему миру. Но почему-то никогда себе. В кармане джинсовой куртки, в которой уже становится жарко, находится последняя пластинка жвачки, которая, кажется, когда-то была со вкусом американо — сейчас больше напоминает простоявший пару дней на солнце «3 в 1», заваренный в холодной воде. Отвратительно на вкус, но какая к черту разница, если свобода на вкус именно такая. Чонгук не знает, сколько сейчас времени, когда по тропе, петляющий между чужих стареньких домишек, доходит до леса. Не знает, сколько времени, когда поднимается достаточно высоко — так, что сквозь просветы между деревьев видно весь крошечный Янпхён. Ему плевать. У него во рту — остаточный привкус кофейной жвачки, тяжесть рюкзака за спиной и легкий ветер в руках, которые он иногда разводит в стороны. Он петляет по тропинкам, пару раз выходит на дороги, что пролегают через лес, снова скрывается в чаще. Топчет под собой прошлогодние листья и сухие сосновые иголки, хрустит ветками и иногда ломает кусты, чтобы пролезть подальше. Чонгук понятия не имеет, где он. Быть может, он заблудится в лесу, и его никогда не найдут. От этого хочется смеяться — опять. Он знает, что часы уходят, — те самые последние часы лета, что бежало ему навстречу, но вдруг остановилось точно перед ним, а затем проскочило мимо, пакостно смеясь. Лето — точно девчонка. И Чонгуку так хочется ее напоследок хотя бы за косу дернуть. Пройдя несколько метров вперед, продираясь сквозь кусты, он застывает, услышав шум воды. Постояв пару секунд, напрягая слух, Чонгук рвется вперед со всей силы и вываливается на берег неширокой реки, что громко журчит, обтекая камни, торчащие из воды у берега. Он улыбается, сжимая в руке плеер; палец соскальзывает и переключает песню, стоявшую на повторе. Подсовывает ему подлянку там, где не просили: плейлист плюется в него Trafton «Gone», так и шепча на ухо: «Делай, что хочешь теперь». «Summer, why so cruel?» Чонгук сбрасывает рюкзак и идет к одному из валунов, что кучкуются у берега. Забирается наверх и подбирает под себя ноги; наверняка со стороны напоминает статуэтку Будды, что кто-то случайно оставил позади, забыв на камне. Обычно люди оставляют их на счастье, но Чонгуку кажется почему-то, что он бы счастья не завещал никому. Тридцать первое августа. Последние часы лета, которое уже почти прошло мимо, но даже дойдя до полуночи, вряд ли оглянется. Не остановится. Исчезнет по ту сторону реки и растворится среди деревьев. Девчонка, которой плевать на оброненную туфельку — она вернется лишь тогда, когда захочет сама, а не когда этого будут ждать другие. Сеул, универ, дом, сосед, обязанности. Разбитое сердце. Чонгук закрывает глаза. Лето, забери это все с собой. И можешь даже не оглядываться в полночь. Он не сразу слышит чужие шаги сзади — медленные, но все равно громкие, словно кто-то специально наступает на самые крупные ветки, чтобы те надрывно хрустели. Чонгук подлетает на камне и неловко сползает вниз, одновременно с этим оглядываясь. Цепляется пальцами за холодный гранит и высовывает голову — прямо возле берега останавливается незнакомый парень, который скорее мужик, чем парень, если честно, и он удивлен Чонгуку не меньше, чем тот — ему. — Я тебя напугал? Извини, — незнакомец поднимает руки, — я не собирался подкрадываться. — Ты откуда здесь взялся вообще? — Чонгук решается подняться на ноги, все еще чувствуя себя так, будто его застали врасплох. — Хотел у тебя то же самое спросить, если честно. Они таращатся друг на друга несколько секунд, и когда парень понимает, что Чонгук говорить не собирается, подходит чуть ближе, все еще держа зачем-то руки на виду. — Я сюда приезжаю периодически, но ни разу не видел здесь людей. Всегда думал, что это самое глухое место в стране. Уж извини, что я удивился, увидев тут тебя. Чонгук замечает, что незнакомец одет в брюки и белую рубашку. И галстук. Галстук, блять, посреди леса! Он невольно поглубже застегивает свою повидавшую жизнь толстовку с эмблемой Человека-паука на спине и засовывает руки в карманы, безуспешно пытаясь выглядеть более внушительно. Хотя оно, наверное, и не нужно — его ниже на полголовы. — Простите, что занял ваше козырное место, я уже ухожу, — непроизвольно переходит на вежливую речь Чонгук, подсознательно уцепившись за мысль, что человек перед ним старше него на несколько лет минимум. Он уже начинает шагать по мелким камням и почти доходит до травы, как его окликают. — Эй, я вовсе не собирался тебя прогонять. Мне не принципиально, где одному на реку глазеть, я просто подальше проеду. — Проедете? — Чонгук с удивлением в глазах оборачивается. — Здесь что, дорога есть? — Да, если по тропинке пройти метров пятьсот. А ты разве не с нее сошел сюда? — Я… — он отворачивается и смотрит в сторону леса — то место, откуда вывалился из кустов к речке. — Нет, я… Я гулял и набрел. — Да стой ты, — его нагоняют, но не хватают за плечо — равняются рядом, — оставайся, я сам уйду, мне проще. — Ладно, — Чонгук резко разворачивается, чуть не навернувшись на мелких камнях и начинает широкими шагами идти в ту сторону, где есть песок. Внезапно накатывает злость — он так сильно хотел побыть один, но его в глуши нашел какой-то приставучий дядька в костюме, в которые только в офис выряжаются, и бегает тут туда-сюда за ним, как за ребенком, который мамку потерял. Чонгук садится за песок с таким размахом, что случайно отшибает копчик, и рывком расстегивает рюкзак, следом доставая из него бутылку соджу. Упирается взглядом в журчащую реку и даже расслабляется немного, когда слышит шаги позади себя. Спокойствие длится пару секунд — до тех пор, пока он не понимает, что шаги вовсе не отдаляющиеся. Они, блять, приближаются. За его спиной останавливаются и будто бы неловко шаркают ботинками по песку. — У тебя все в порядке? — Чего? — Чонгук оглядывается, сжимая в руке бутылку, и смотрит на незнакомца так, словно тот с ходу его семью до седьмого колена проклял. — Не пойми меня неправильно, пожалуйста, — просят его, — просто до этого места ехать несколько миль на машине, а если ты не по дороге пришел, то… — То что? — Не знаю. Парень смотрит на его рюкзак, подмечает, видимо, что тот увесистый, и поджимает губы. — Ты что, из дома сбежал? — Дядя, отъебитесь, пожалуйста. — Ого, — Чонгук моментально охуевает, когда рядом с ним присаживаются на песок, — так что, правда сбежал? Он смотрит на чужой приспущенный галстук — жарко, под шею не затянешь, — на закатанные рукава белой рубашки и растрепавшуюся влажную челку. А затем начинает смеяться в голос — все-таки, наконец-то, впервые за день. Ржет, втыкая бутылку соджу в песок, и трет рукой глаза, которые следом начинают слезиться, потому что ладони были в том самом песке. Чонгук промаргивается, не переставая смеяться. — Я уже много лет, как не школьник, — со смешком сообщает он, — и мне не нужно сбегать. А вот вы, скажите, — Чонгук разворачивается, чтобы получше рассмотреть собеседника, — что делаете в такой глуши в брюках, рубашке и галстуке? На него глядят немигающим взглядом, который потом переводят в сторону речушки. Какая-то птица садится на один из камней, но сразу же взлетает обратно в воздух, потревоженная брызгами. — Потому что сбежал. В этом не стыдно признаться, если ты уже взрослый. Всем иногда хочется сбежать — это не порок. Чонгук чувствует, как улыбка сползает с его лица; он сам смотрит на реку и непроизвольно тянется к бутылке, крепко сжимая горлышко. Если уже взрослый, значит. Наверное, он всегда будет ребенком, если никогда не сможет себе признаться в том, что сбежать хотел столько, сколько себя помнит. Но так и не смог ни разу. Чужие «ты должен» сильнее. — А откуда вы сбежали, если не секрет? — спрашивает Чонгук прежде, чем ему скажут что-то еще. — Не откуда, а от чего, — незнакомец подтягивает к себе ноги и вздыхает — не грустно, не обреченно, а просто устало, — от чужих «ты должен». Я устал быть всем должным. Чонгук утыкается рукой в колено и подпирает кулаком щеку, бросая на него неверящий взгляд. Разве в таком возрасте сбегают от чужих «ты должен»? Разве в таком возрасте, как у этого парня, ты уже не состоявшаяся личность? Не знаешь, чего хочешь от жизни и в каком направлении двигаться? — Да ну, — тянет он, — и кому же вы оказались должны? — Семье, коллегам, начальству, — чужие руки тянутся к карману и достают из него пачку сигарет; Чонгук заранее морщится, ибо не любит запах табачного дыма, — человеку, которого любил. Знаешь, перечислять можно долго на самом деле. — А как по мне список совершенен, — Чонгук невольно отклоняется, когда воздух заполняет дым, — кому еще можно быть должным. Разве что еще профессорам, что ждут от тебя Нобелевской премии, а ты в рот ебал эту премию, тебе бы в Lost Ark поиграть и чтобы не трогал никто. Незнакомец забавно смеется, игнорируя чужое недовольство сигаретным дымом, и делает новую затяжку. Чонгук от нечего делать снова отпивает соджу. — Будет забавно, если в следующем году я встречу здесь еще кого-то, кто хотел сбежать. — С чего вы решили, что я хотел? — А кто еще бы забрался в такое место на отшибе страны с бутылкой соджу наперевес? — Туше, — сдается он, улыбаясь и чувствуя себя предателем перед самим собой. Они молчат какое-то время: Чонгук пьет соджу мелкими глотками и медленно пьянеет, а все еще незнакомый парень докуривает сигарету. Он тушит ее о песок спустя минуту, а после засовывает в пачку, поднимаясь на ноги. Чонгук вопросительно запрокидывает голову. — А ты с собой палатку взял что ли? — вместо прощания зачем-то спрашивает незнакомец. — Нет, только спальник, — удивленно отзывается Чонгук, — сейчас еще тепло же. — Ясно, — чужие ботинки утопают в песке, когда парень идет в сторону мелких камней, чтобы после выйти на траву. — До свидания, — громко говорит он ему вслед и вроде бы уже хочет вернуться к созерцанию речки, как незнакомец оборачивается: — Я вообще-то за новой пачкой сигарет в машину, так что скоро вернусь. Чонгук застывает с удивлением на лице, смотря, как незнакомец уходит. Лето — замирает на середине мелкой реки, так и не дойдя до другого берега. Поднимает бледными руками мокрые полы длинного платья и смотрит на воду, тихо улыбаясь. Тридцать первое августа. Последний день лета, которое вдруг присело на мокрый камень и склонило голову, позволяя длинными светлым волосам дотронуться до бегущих потоков воды. На ее губах — улыбка, тихая и нежная. Такая странная. И такая уходяще-летняя. Незнакомый парень возвращается где-то через полчаса, держа в руках увесистый пакет. На нем все те же офисные брюки, но больше нет рубашки и галстука — теперь огромная черная футболка с логотипом какой-то компании, которую Чонгук знать не знает. Солнце врезается последним лучом в его щеку и исчезает за деревьями — в тот момент, когда перед ним ставят тот самый пакет и садятся рядом на то же самое место. — А я думал, вы решили уйти. — Передумал, — парень достает из кармана новую пачку сигарет и срывает прозрачную обертку, — потому что когда такое еще будет. — Такое — это что? — Это когда ты хотел сбежать, но так вышло, что побежал ты бок о бок с кем-то, — улыбаются ему. У каждого хоть раз в жизни наступает момент, когда ты думаешь: «Все». У Чонгука этот момент наступил, когда он открыл глаза утром тридцать первого августа и понял, что он не там, где нужно, не там, где хочет быть. Он — не он. И он уже не помнит, а что это значит — быть собой. В кармане джинсовой куртки, что давно валяется на песке рядом, все еще лежит обертка от кофейной жвачки. Чонгук допивает остатки соджу и думает вдруг, что да — у свободы именно такой вкус: несвежего кофе из забегаловок, дешевого соджу, а потом — хвои, утра. С привкусом соленого воздуха на выдохе, который принес с собой ветер с моря. У свободы запах моря. У свободы запах лета. Она пахнет сигаретами и чем-то таким, что не поддается банальным описаниям, которые сводятся лишь к сравнениям с тем, что доступно человеческим знаниям. — Тебя как звать, не-школьник? — Чон Чонгук, — представляется он раньше, чем успевает вынырнуть из своих мыслей. — Мин Юнги, — называют свое имя в ответ, — и давай больше без вы-каней, окей? Меня после офиса тошнит от этого. — То же мне кореец, — ворчит Чонгук и пару раз ломает себя поперек, ибо обращаться к старшим по возрасту на «ты» — не то, чему его учили с детства. Юнги, как он узнает почти сразу, работает на одну компанию вот уже несколько лет сразу после того, как выпустился из универа — отрабатывает контракт, по которому ему оплатили обучение. Он терпеть не может белые рубашки, жвачки с любыми вкусами, кроме мятного, и газированные лимонады. А еще он не любит соджу, который Чонгук задорно прихлебывает из второй бутылки, словно специально беся. Но Юнги будто бы и не против — только с мутным лицом прикуривает очередную сигарету, а затем усмехается. — Захотел сбежать — будь готов к тому, что другие захотят забежать подальше. А тебе — вовсе не нужно их обгонять. — Все еще не понимаю, зачем ты сидишь рядом со мной, — бессознательно говорит Чонгук. — Как это, — Юнги приподнимает брови, — я подумал, ты сам не против. — А если и так? — с вызовом спрашивают у него. — Но тебе самому разве надо было? Здесь такое место, где хочется побыть одному. Думаю, мы поэтому тут оба и оказались. Чонгук злился, когда его спокойствие нарушили. Он злился, что больше не один — он ведь так хотел, он сквозь лес к своему одиночеству продирался. Но потом в его одиночество прорвался незнакомый парень в белой рубашке и галстуке поверх и сидит тут теперь, рассуждая про ерунду. Чонгук был слегка зол — вне сомнений. И он хотел сбежать. Но сейчас он думает, что и тут неплохо. А сбежать — всегда успеет. Солнце почти зашло. Лето, сидящая на камне, что никогда не успеет высохнуть из-за летящих на него брызг, удивленно поднимает голову, провожая взглядами последние лучи солнца. Словно ты даже не хотела уходить, девочка. Словно ты даже не собиралась. И без оглядки в полночь. Чонгук смотрит на этот камень и будто бы правда видит девушку с длинными русыми волосами и венком из маленьких подсолнухов на голове. Будто бы она правда приподнимает ноги, доставая их из воды, и качает головой, роняя лепестки цветов в воду. Будто бы правда не хочет исчезать. — Если ты здесь, то ты вовсе не хотел сбежать от того, что оставил позади, — Юнги скрещивает ноги на песке, тоже смотря в сторону реки. — Знаешь, чаще всего самый болезненный побег — от самого себя. Чонгук провожает взглядом призрачные лепестки подсолнухов, что бегут дальше по воде, и только после этого решается поднять взгляд. — И ты тоже? — Каждый божий день. — И почему не вышло? — Потому что как я и сказал, — Юнги улыбается, упираясь подбородком в скрещенные на коленях руки, — это самый болезненный побег. Что ближе сердцу — то больнее. Когда говоришь, что тебе плевать, — значит, тебе больнее всего. Когда говоришь, что давно забыл, — значит, будешь помнить всегда. Когда клянешься, что ненавидишь, — будешь помнить эту любовь до конца жизни. Твои мгновения — одни лишь сплошные противоречия, во время смены которых ты убеждал себя, что живешь правильно. Живешь так, как смог. Но на самом деле ты даже не пытался. Ты — в клетке своих же убеждений, и тебе нет пути на волю, пока не признаешь, что был не прав. Пока не поймешь, что жил чужой жизнью, которую считал своей. — Неужели ты собирался спать прямо в спальнике посреди леса? — смеется Юнги. — Какая тебе разница, что я там собирался, — огрызается Чонгук, сидя перед костром, что они развели несколько минут назад, чтобы согреться. Ночи в августе даже в Корее прохладные. — И вообще, тебя, к слову, дома там случаем не ждет жена и орущие дети? — Не, только орущий кот, но он денечек сможет и без меня, — легко отзываются ему в ответ. Чонгук молчит какое-то время с угрюмым видом, кутаясь в спальник, а затем со вздохом выползает из него и расстегивает до конца, стелет рядом с костром. — Садись. Жопу отморозишь. Юнги садится — и почему-то без вопросов. Сидит с минуту, а затем тянется к пакету, который пару часов назад поставил рядом. — Ты так и не сказал, от чего бежал. Эта фраза застает Чонгука врасплох. Они так удачно обходили ее стороной все это время, и тут — на те вам, держите. А что отвечать? Отшутиться? Съязвить? Послать нахуй? Он Юнги знать не знает и отвечать ему не обязан, но тот… Тот словно прекрасно все это понимает. Тот словно заранее уже знает ответ. И абсолютно готов к нему — тянется длинной палкой к костру и ворошит поленья с такой улыбкой на лице, которую едва ли рассмотреть. А Чонгук неожиданно решает, что тридцать первое августа — это о том, чтобы отпустить… все. — Я учусь на того, кем быть не хочу, — он таращится на Юнги во все глаза, боясь пропустить реакцию. Хочет ее увидеть так, как хотят увидеть падение самолета сквозь иллюминатор, едва забарахлил мотор. Он хочет видеть. Хочет знать. — Я всегда делал то, что мне говорили, потому что «сын, ты должен занять место отца, когда его не станет». Я должен унаследовать то, что унаследовать не хочу. Не думай, я люблю своих родителей, но я просто не хочу быть… ими, — Чонгук тянется рукой к бутылке соджу, но та уже пустая. Юнги шарится в пакете и достает из него маленькую бутылочку вина, какие обычно раздают в самолете при перелетах — какая ирония. Чонгук даже не спрашивает разрешения — хватает ее моментально. — Не хотел, но стал, — Юнги жмет плечами, — почему? — О сыновней почтительности тебе говорил кто-нибудь? Живешь в обществе, что взращивает конфуцианство, и спрашиваешь у меня о таких вещах? — шипит Чонгук. — Нас много что взращивает, но одно я знаю точно, — Юнги забирает у него бутылку, — ни одна «сыновняя почтительность» не стоит тебя, как личности. Поверь мне на слово, как человеку, что прошел через то же самое. — Меня будут ненавидеть все, если я пойду наперекор родителям, — Чонгук зарывается пальцами в песок. — Пусть лучше ненавидят те, кого ты знаешь, чем ты сам — себя. Ненавидеть себя — это самое ужасное. Тебе это не нужно. — Откуда ты знаешь? — Чонгук достает пальцы из песка и хватает Юнги за руку. — Вот откуда? Ты что, Будда, что решил выйти в люди, решив обратиться в симпатичного пацана? — Ого, — Юнги высвобождает свое запястье, приподнимая брови, — мне, конечно, приятно слышать, что я симпатичный, но с Буддой меня еще ни разу не сравнивали. Чонгук никак не реагирует на шутку; Юнги смягчается, а это — заставляет уже самого Чонгука расслабиться и непроизвольно отодвинуться подальше из боязни, что своими порывистыми движениями мог кого-то настроить против себя. Тридцать первое августа. Последние моменты ускользают из рук и утопают в реке, желая раствориться навсегда. Лето однажды — лето никогда. Оно было один раз — и оно не повторится. Чонгук сжимает и разжимает руки, смотря сквозь пальцы на песок, который освещает огонь костра. — Меня бросил человек, с которым я был вместе со школы, — говорит он раньше, чем успевает подумать, но почему-то продолжает: — Он сказал мне, что хочет быть счастливым, но… — Чонгук заставляет себя поднять взгляд от песка, — но что рядом со мной он несчастен. Юнги вертит в руках маленькую бутылочку вина — ах да, точно, он же не любит соджу, так вот, почему, — а затем допивает остатки и снова тянется к пакету, доставая новую. — А ты… ты несчастен? — от этого вопроса Чонгук разевает рот; не знает, что ответить. — Не думай над ответом, просто говори. — Да, — и ответ вырывается сам собой. — Так как ты можешь сделать счастливым кого-то другого, если не можешь сделать счастливым даже самого себя? — Юнги медленно откручивает крышку бутылки и подносит ее ко рту, наблюдая за сменой эмоций на чужом лице. Чонгук немного пропадает. Понимает, потому что — правда. Он так хотел сбежать — сколько себя помнит. Он хотел бежать, хотел спрятаться, хотел уйти. Но он никогда не хотел попытаться начать заново — так, чтобы быть счастливым самому. Чтобы жил он, а не кто-то другой. Чтобы дышал он, а не те, кто без конца шепчут ему, что он должен. Он хотел строить замки, но сил хватило лишь на маленький кулич, который и то потом смыло водой. Он хотел быть великим, но желание умерло в зародыше. Он хотел быть собой, но ему внушили чужое. Он так желал любить, но его заставили поклоняться чужим идолам. Чонгук хочет дышать. Он хочет быть собой. И он хочет быть счастливым. Чтобы потом можно было сделать счастливым кого-то еще. — Сколько времени? — Чонгук приподнимается на месте, заваливаясь в сторону Юнги. — Около полуночи, — оторопело отвечает тот, мельком глядя на наручные часы. Чонгук резко разворачивается в сторону реки. Ее не видно почти — она вся погрязла в темноте. Но Чонгук все равно видит ее — Лето. Она встает с камня — только сейчас — и, игнорируя насквозь сырой подол платья, шагает в сторону противоположного берега. Ему так хочется крикнуть ей вслед «стой», но все слова в горле — чертовы иголки, поэтому он молча наблюдает за тем, как она выходит на берег. Поднимается чуть выше и замирает, будто услышав его мольбу без слов. — Как только впустишь в себя самого себя же, тогда и станет проще, — слышит Чонгук и отвлекается. — Что? — Ничего, — Юнги улыбается, — но, честно, я не знаю, чем там твой недо-супруг был недоволен, потому что, как по мне, что еще нужно для счастья? Я сижу на берегу красивой реки и никто не знает, где я, у меня в заднем кармане сигареты, а в руке бутылка вина. Я в принципе начинаю понимать, чего хочу от жизни, а еще рядом со мной симпатичный парень. Как по мне — это потрясающе. — Ты вообще о чем? — паникующе уточняет Чонгук, но не успевает даже отклониться, когда ему шепчут: — И его очень хочется поцеловать. Поцелуй на вкус странный — отдает одновременно и соджу, и вином, и сигаретами, и даже кофейной жвачкой, о которой Чонгук уже давно забыл. Он честно хочет оттолкнуть, он видит перед сжатыми веками чужое лицо, он думает, что выше всего этого, но почему-то сдается и целует в ответ, потому что сбежать хочется сильнее, чем он сам осознает. И потому что Юнги готов дать ему эту возможность — сбежать. Позорно сбежать. Лето делает несколько шагов по песку в сторону леса, но вдруг застывает. Опускает руки, чтобы подобрать полы мокрой юбки, а затем — оборачивается. Она смотрит Чонгуку прямо в глаза и улыбается. А затем — бежит, растворяясь в деревьях. И от нее — ни следа. Полночь. Но она — обернулась. Чонгук с глупым лицом поднимается на ноги, подходит к берегу и ловит на воде лепесток подсолнуха. Разве это реально? Разве так — бывает? Разве лето именно так и уходит? Тридцать первое августа. Это был последний день лета, который пробежал мимо него, едва задев полами юбки, а затем остановился посреди речки, замерев на самом крупном камне. Лето — девчонка, и у нее длинные русые волосы, которые она даже не подумала заплести в косу. И она смотрела на Чонгука так, словно секунда — и его уже не спасти. Но в полночь она оглянулась — будто он спасен. Будто дала шанс, шепнув без слов, что «слушай и береги». — Так у тебя дома только кот? — Чонгук смотрит на Юнги с таким видом, словно они познакомились пару минут назад. — Ага. Большой и рыжий, — Юнги смеется, слегка отстраняясь — с видимым облегчением на лице. — Что, хочешь посмотреть на него? — кажется, немного издевается. У Чонгука перед глазами — босые женские ступни, что исчезают. Их проглатывает лес, который затем шипит на него, чтобы он даже не пытался, но Чонгуку вдруг уже и не надо уже. Ему больше не нужно лето — в числах. Ему не нужно лето за две секунды до полуночи. — А от чего бежал ты? — спрашивает Чонгук, наседая на Юнги. — Кажется, я уже говорил. — Нет, не говорил, — Чонгук улыбается, — но ты можешь и не отвечать пока. Если лето — девчонка, то осень — точно парень лет девятнадцати, и у него в сердце только тянущая грусть. Чонгук видит его на другом берегу, когда открывает глаза утром, кутаясь в свою же джинсовую куртку. Он понимает, чувствует, что Юнги прямо за его спиной — жмется ближе, желая тепла. И Чонгук накрывает его своей курткой, не сводя взгляда с парня, что улыбается ему, кивает, а затем исчезает в лесу так же, как это сделала Лето накануне. И его больше нет. Лишь лепестки подсолнухов, что быстро плывут вниз по реке и пропадают, проглатываемые течением. Чонгук — даже не пытается их поймать. Провожает взглядом, лежа на земле, и иногда подгребает к себе песок, пытаясь сделать замок — как когда-то в детстве. Ему больше не нужно. Юнги, что лежит позади него, слабо ворочается, а затем хватает рукой за плечо. Лето — никогда не числа. Никогда не дата. Лето — биение твоего сердца, что отсчитывает секунды лета другого — того, что ты всегда будешь носить в себе, если на то твоя воля. Иногда хочется сбежать не просто так, а сбежать хочется с кем-то. И быть беглецами вдвоем. Теперь Чонгук не один. Первое сентября — это вовсе не приговор. Это начало новой жизни.