О наркотиках и русской рулетке

—Клаус, ты не убежишь от себя таким способом, — тихо говорит Диего, пробегаясь пальцами по синему предплечью парня, останавливаясь на красных точках, вокруг которых уже расцвели фиолетовые синяки. Тот слишком часто колется. —Отъебись. Перестать делать вид, будто тебе не все равно, — шипит Номер четыре и резко дергает руку. Его колотит, потому что ему нужна доза, но в чертовой больнице все за ним следят и связывают руки. *** Это произошло три дня назад: Харгривз почти ворвался в маленький полицейский участок ровно через двадцать минут после звонка Юдоры. Её слова о белом мужчине лет тридцати с татуировкой зонта в круге на запястье заставили сердце второго совершить кульбит и глухо ударить где-то под трахеей. Следующей новостью от детектива Пэтч стало то, что найденный мужчина совершенно точно под метадоном. Врачи скорой помощи диагностировали передозировку, напоследок бросив, что, возможно, до утра неизвестный наркоман и не дотянет: концентрация наркотика в крови была запредельной. Но неизвестным этот самый наркоман был лишь для бригады врачей. Диего прекрасно понимал, о ком речь, и искренне надеялся, что Юдора ошибается. Но Пэтч не ошиблась. Харгривз перевернул все стулья в участке, устроил перепалку с шерифом и лишь после этого упёрся в стену, закрывая лицо руками. Вопреки позднему времени он не хотел спать: он хотел, чтобы все оказалось неправдой, и Клаус сейчас мирно дремал в своей комнате академии, а в его наушниках играл какой-нибудь хит восьмидесятых. —Всё будет в порядке, — коротко сообщает Юдора с таким выражением лица, как будто не признает факта, что все может пойти по-другому. Она кидает в стакан плоскую таблетку успокоительного, наблюдая, как та с шипением растворяется в прохладной воде. —Где он? — спрашивает Диего. Он сидит напротив неё, практически трясясь всем телом. Кулаки сжаты, взгляд бегает от стопки полицейских отчётов до двери и обратно. На лбу от напряжения поступают несколько глубоких складок. —Я не скажу тебе, — удивительно спокойно отвечает девушка. Возможно, ей действительно плевать с высокой колокольни на этого несчастного нарика, который по совместительству является ещё и братом Диего, а возможно, её отточеный профессией характер привык не срываться на сочувствие или волнение. Так или иначе, она — полная противоположность мужчине сейчас. Капли воды серебром застыли на его ресницах. В ярком свете помещения кожа кажется бледной, как лист бумаги, а шрам на правом виске чуть ли не прозрачным. Харгривз целиком и полностью одет в чёрное, как всегда, но теперь он выглядит как безнадёжность, сырая и липкая. Он даже сорвал с лица дурацкую маску. —Нет, ты скажешь, где мой брат! — выкрикивает мужчина, и в конце фразы его голос предательски срывается, поэтому следующее он говорит шёпотом: — Или я снесу этот участок к херам. —Пока не успокоишься, можешь не рассчитывать, — Пэтч подвигает к нему стакан с растворенным в нём успокоительным. Диего глядит исподлобья, будто девушка ему яд намешала. Но все же берет стакан и практически залпом выпивает содержимое, а потом ставит на стол так резко, что от звона стекла Юдора напротив вздрагивает. —Мне нужно его увидеть, — он сжимает и разжимает кулаки вновь, а Пэтч лишь качает головой. Она поджимает губы. —Диего, твой брат сейчас там, где ему помогут. Извини за то, что сейчас прозвучит, но ты совершенно бесполезен в этой ситуации. Тут нет никого, кого ты бы мог спасти, — она наклоняется, приближая свое лицо к лицу Харгривза. Пытается разглядеть в тёмных зрачках хоть что-то, но взгляд такой сломленный, что печальная обреченность заполнила все пространство. —Юдора... —Не зови меня так. —Детектив Пэтч, — тихо исправляется он, удивительно безропотно. — это так чертовски важно. Пожалуйста. —Пойми, это же преступление. Ты будешь мешать, и не говори, что нет, я прекрасно тебя знаю. Тем более, ты не в состоянии для разумных действий. Это все здорово тебя вымотало. Он замирает: —Место преступления? Это же не насильственная смерть. —Передозировка всегда связана с преступлением. Кто-то должен понести за это ответственность. Его взгляд смягчается, становится тёплым, будто бы она показала ему мягкую, нежную сторону своей души, что сострадает и сожалеет; и она злится на себя за то, что именно это она и сделала. Не стоило. —Юдора, я лю-б-блю его, — это лёгкое заикание заставляет её смягчиться больше, чем его настойчивые расспросы, больше, чем его умоляющее выражение лица. Диего заикается только тогда, когда он стоит на краю пропасти. Если он и впрямь переживает до глубины души, до внутренностей, там, где это действительно больно. Словно слова с силой вырывают из его горла, как острые осколки стекла, засевшие смертельно глубоко. —Знаю, ведь он твой брат. Но ты будешь злиться, очень сильно злиться. —Почему? —Потому что я не сказала тебе главного. Пэтч чувствует, как он замер всем телом, затаив дыхание. У него выражение лица человека, который пытается покориться судьбе, быть циничным и выносливым, но у него это всё же не выходит, потому что глубоко внутри него всё ещё теплится последняя робкая надежда, которую просто невозможно убить. —Что с ним? — голос разбивается и оседает, словно на секунду вовсе исчезает. —Сто шестьдесят милиграмм метадона за раз. Это катастрофически много, и... —И? — он перебивает её, словно думает, что она решит его судьбу. Хотя, по факту, так и есть. —И вероятность летального исхода просто огромная. Вполне возможно, он не доживёт до утра. Номер два резко смотрит на нее. Его плечи ссутулились, словно ему одним ударом выбили весь воздух. Он не издает ни звука. Запускает пальцы в волосы и снова поворачивается. Он кивает, его лицо сосредоточенное и лишённое всякого выражения. Но спустя момент от его сдержанного спокойствия не остаётся ни следа. —Хочешь сказать, будешь удерживать меня тут до утра, а потом позовешь полюбоваться на его труп?! — за секунду в него вселяется такой гнев, что он вскакивает со стула, роняя его, и ударяет обеими кулаками по столешнице. — Черта с два, Пэтч! Это мой ебаный брат, который сейчас умирает где-то! Он кричит. Беспрерывно орёт, стоя посреди комнаты, размахивая руками. Осознание. И липкий страх, накатывающий волной, заставляющий его упасть на колени и бедра и опуститься так низко, чтоб практически дотронуться лбом до холодного пола. Юдора подбегает к нему в попытке поднять, но Диего, словно мешок с камнями, оседает обратно, закрывая руками голову, как от обстрела. Его крик перерастает в скулеж и громкий шёпот. —Хорошо, — шепчет он. — Хорошо, хорошо... Мы действительно можем мирно всё исправить... Нет причин так злиться... Я же... Я хочу только... Блять! Блять! — Он закрывает уши ладонями и сжимается. — Хватит! Хватит! Зачем ты мне говоришь...? Пэтч растерянно открывает и закрывает рот, не в силах справиться с ним. Она присаживается рядом, гладит его по спине, шее, и от её прикосновений Харгривз начинает дрожать лишь сильнее, как от боли. Как если бы девушка дотронулась до открытой кровоточащей раны. И тогда она все же решается, а внутри корит и ругает себя за это: —Клаус в больнице на Уокер-стрит, в реанимации. Последнее, что я слышала о нем, что он в тяжёлом состоянии. От её слов Диего поднимает голову, упираясь ладонью в пол. Взглянуть девушке в лицо он не решается, но думает, что раз Юдора сказала ему то самое важное, что он хотел знать, то и он скажет, и пусть она и не просила. —Я люблю его не как брата. Тяжёлая тишина повисает в комнате, наполняя её собой, как водой, иначе отчего так сложно стало сделать вдох? Практически невозможно, и когда мужчина открывает рот, его лёгкие сводит будто фантомным спазмом: его нет, но он чувствуется. И Диего плюёт на то, что вот, супергерои, призванные спасти мир, не должны чувствовать себя проигравшими никогда, но блядство, это не так работает. И все похоже на наебалово вселенского масштаба. Ведь какой вообще толк от всех тех людей, смерть которых он предотвратил, если он не может заставить собственного брата обернуться и понять, что вот она, смерть, дышит ему прямо в затылок. Кажется, связь не ловит. Потом они сидят во тьме пыльного коридора, привалившись к стене, и брюнет рассказывает подруге о чем-то ненормальном, происходящем в его жизни. По его мнению ненормальном. О том, как каждый раз, подходя к Клаусу слишком близко, он чувствует жжение на кончиках пальцев: так хочется дотронуться до плечей Клауса, не скрытых ничем, ведь после душа брат преспокойно может разгуливать по дому с одним лишь полотенцем на бедрах, и его не будут смущать взгляды остальных, пусть они и привыкли к таким его перформансам. И о том, что когда Харгривз сидит на кухне с очередным бокалом папиного, упокой его душу, как всегда говорит Эллисон, джина, и Клаус уже совершенно пьян, то Диего пересиливает себя, чтоб не отнести его в спальню и не прикрыть заботливо одеялом, а потом окно открыть, потому что кто-то где-то ему сказал, что свежий воздух способствует хорошему сну. И о том, что хочет танцевать вместе с ним, когда Клаус берет очередную виниловую пластинку и включает такие ему любимые хиты семидесятых и восьмидесятых, и звук легкой музыки разносится по всему этажу. Лютер показательно хлопает дверью, ибо любовь Клауса к громкой музыке мешает чтению, но Диего все бы отдал, чтоб просто вот так подвигаться с Харгривзом. И он знает, что Клаус практически не признает плееров, хотя на дворе две тысячи двадцатый. Ведь со слов Клауса, «винил — это стиль и шарм. Это придаёт музыке такой себе оттенок, вот если смешать бордовый и пепельный». Диего и малейшего представления не имеет, что произойдёт, если смешать бордовый и пепельный, но если брату это так нравится, то и пусть. Диего предпочитает замалчивать о том, что иногда, по вечерам, приходя в свою комнату, он запирает дверь. И он не может описать, как это происходит, но перед глазами всплывает образ брата, и тот кажется самым родным созданием в мире. И внезапно оказывается, что у Клауса просто потрясающие, невероятной глубины глаза, полные звёзд, а потом оказывается, что его волосы пахнут апельсинами и свежей выпечкой. И тёплое дыхание, и солёные губы, и кое-где покрытая синяками кожа, и острые ключицы. Диего видит в пелене, как он наклоняется над ним, так бережно, и выцеловывает всю его шею до плечей и обратно. И Клаус так отчаянно цепляется за его плечи, пока Диего берет его, нежно, но сильно, и говорит при каждом толчке, как сильно он скучал, и голос звучит, словно осеннее тёплое утро, и тихие стоны из губ в губы, когда их языки соприкасаются. Непременно, пока они занимаются любовью, на фоне отрывисто звучат строки из tripping on hallucinogenic, и иначе быть не может. И Номер два хочет пропеть её четвертому, но совершенно не имеет слуха. Диего приходит в себя лишь тогда, когда собственная ладонь лежит на промежности. И то, что в его мыслях, пусть даже непроизвольно, его брат выстанывает просящее "Диего-о", наверное... Ненормально? Но так повторяется раз за разом, и Харгривз совершенно ничего не может поделать. И не делает. *** Диего открывает рот, собираясь что-то сказать, но так и не осиливает себя. Всматривается в серые круги под глазами другого и почти чувствует бурю в его глазах. Он кусает губы, вытирает вспотевшие ладони о грубую ткань джинс и тяжело вздыхает: —Если бы полиция не нашла тебя, то... —То ты бы сделал мне услугу и дал бы наконец подохнуть, — грубо отрезает брюнет и отворачивается спиной, показывая этим все своё нежелание видеть этого человека перед собой. —Мы скучаем по тебе. И ни за что не желаем тебе плохого. Мне так жаль, что меня не было рядом. —«Мне так жаль, что меня не было рядом», — пародирует его Клаус самым мерзким голосом из тех, что возможно, — тебе не жаль. Ты просто играешь хорошего братишку, чтобы все думали, что ты действительно переживаешь. —Что я должен сделать, чтобы ты мне верил? —А я не хочу тебе верить, поэтому не старайся доказывать! Ты каждый раз выдергиваешь меня из моего кайфа, и знаешь, это заебало. Если хочешь так печься о моем здоровье, то просто уйди и не трать мои нервы. Диего сжимает кулаки, но все равно просит брата повернуться к нему. Харгривз не видит его лица, но уверен, что Клаус закатывает глаза, а потом все же поворачивается. —Чего тебе? — измученно раздаётся от брата, и Диего может видеть разбитую нижнюю губу. Ему так и хочется зацеловать её, чтобы другой больше не чувствовал боли. —Болит? — он берет подбородок Клауса, приподнимая к себе, а после касается подушечкой указательного пальца раны. —Терпимо, — отзывается тот, слегка морщась. — лучше не трогай. —Ладно. Они сидят так, и Диего думает, насколько разрушительной катастрофой все обернётся, если он прямо сейчас поцелует брата. Но он слишком устал, и вряд ли идея хорошая, поэтому он решает оставить все на ближайшее «потом». —Знаю, это ужасно прозвучит, но наркотики — круто, — парень поднимает голову. Клаус на свою же фразу пожимает плечами, но улыбается. Так глуповато. —Это нихуя не круто. Это ужасно и губительно. —Ну, это круто, пока тебе не начинают навязывать помощь, которую ты не просил. Типа... Вызывать скорую, тащить в больницу, промывать желудок. Ставить эти сраные капельницы. В общем, это могло быть гораздо круче, если б не ты. Диего тихо кивнул, искренне понимая, что его защита и забота у брата уже в горле сидит. Но он ведь, в конце концов, не может просто наблюдать, как его любовь обкалывается веществами сомнительного состава в безобразных дозах, а потом лежит с пустым взглядом где-то в подворотне. —Клаус, это третья твоя передозировка! Ты понимаешь, что уже трижды находишься на волоске от смерти? Неужели это доставляет тебе кайф? — спрашивает в ответ Диего. Он действительно не понимает этого экстрима, этой игры со смертью, которую четвертый, кажется, считает лучшей из всех игр на планете. Он видит, как Клаус смотрит на него, со своего рода полным надежд мучением, с робким доверием, таким, словно это была совершенно незнакомая ему эмоция, которую ему не удаётся подавить. А потом немного безумно улыбается, возвращая свое классическое выражение лица. —Ты даже не знаешь, насколько это охуенно! И каждый раз, когда я беру чёртов шприц, я закрываю глаза и представляю себя в кругу. У меня в руках пистолет, и в мой затылок упирается дуло такого же пистолета. Как русская рулетка. Я не вижу лиц, я лишь знаю, что все это безлико. И раздаётся щелчок. На пару секунд у меня захватывает дыхание, и только тогда... — он прерывается, а затем продолжает, но гораздо тише: — И только тогда я ощущаю новый вздох благодаря той пуле, которая не расшибла мой мозг. А потом я ввожу иглу в кожу, и все происходит снова и снова, но уже быстрее, и дыхание перехватывает каждую секунду, и все мысли в голове тонут в адском количестве адреналина, когда пуля вновь оказывается не в пистолете, приставленном к твоей голове. —Господи... — на выдохе произносит Диего, качая головой. Застывает. Он выглядит так, словно хочет что-нибудь ударить. Или кого-нибудь. И больше из брата ничего не вытянуть, только пару банальных фактов, ни один из которых не проливает свет на ситуацию. Просто Клаус либо не хочет, либо не может найти глупое оправдание своей зависимости. Харгривзу в груди больно, и эта боль мешает дышать из-за глухого биения сердца о грудную клетку. Он до безобразия глупо хочет разбить свои костяшки о белые стены палаты, но лишь встаёт и подходит к двери: —Единственный человек, которому ты нужен — это я. Даже со всем твоим дерьмом и гниющим телом, — и он выходит из палаты под сочувственный кивок врача. *** Клауса слегка шатает из стороны в сторону, когда он встаёт с кровати, на трясущихся ногах пытается подойти к окну, от которого его отделяют три метра кафельного пола. —Ну куда тебе? Чего ты встаёшь? Посмотри, итак еле-еле стоишь! — тихо возмущается Эллисон, усаживая парня обратно на матрац. Но Номер четыре опять упорно встаёт на ноги и тащится к оконной раме, что открывает вид на улицу. Правда, мансарда треклятого дома все таки закрывает часть пейзажа. Сегодня день словно для него подобран: облачно, ещё темнее обычного, вот-вот ливень хлынет, а на горизонте и вовсе грозовая туча. —Ты... Принесла? — мужчина оборачивается за плечо, ставя ладони на подоконник. По стеклу звонко начинают тарабанить первые капли дождя. —Клаус, — блондинка выдыхает и наконец-то решает продолжить. — Может, тебе стоит попробовать пересилить себя? Я знаю, это чертовски сложно, но вдруг станет легче? Тебе ведь делают уколы этих... — её голос становится неуверенным, — ну этих препаратов, которые помогают уменьшить ломку. —Ты ничего не знаешь о ломке. — несколько резко отзывается Харгривз, теперь уже упираясь лбом в оконную раму и глядя на отражение собственных глаз от света в палате. — Это не ломка. Мне просто немножко хочется. —Но ты ведь отлично справляешься! — пытается подбодрить его третья. — И, думаю, ты сильнее своей зависимости. Тем более, представь, в какой ярости будет Диего, если узнает. —Я ему не скажу. И ты не скажешь, потому что мы не хотим неприятностей, верно? А теперь отдай мне, пожалуйста, мои таблетки, иначе я просто вывалюсь из окна, если тебе угодно, — Эллисон слышит волнение и раздражение в тоне брата и, заправив прядь волос за ухо, поспешно начинает рыться в дамской сумочке. —Вот, держи, — парню протягивают знакомую лафетку, в которой осталось всего две-три белые круглые пилюли. —Да, это, конечно, не героин, но тоже сойдёт. Спасибо, сестренка, — и это слово «сестренка» резко контрастирует во фразе, потому что отдаёт сарказмом, мол, вы мне никто: ни братья, ни сестры. Недолго думая, Клаус сразу берет одну, даже не запивая, глотает. Три таблетки — очень долгосрочная гарантия того, что на протяжении нескольких дней будет хорошо. И не просто хорошо — будет прекрасно, даже охуенно. Мир обретёт краски, Диего не будет таким раздражающим, белый цвет стен в палате перестанет слепить глаза, а в жизни появится какой-то, пусть даже глупый, смысл. Смысл русской рулетки. *** Несмотря на то, что он сейчас совершает действительно ужасный для себя и для всех поступок — Клаусу не стыдно, вот ни капельки. Он не может скрыть от себя то, что ему до головокружения нравится действие этого «волшебного» препарата. Ему ещё никогда не было так хорошо, по крайней мере, он думает так каждый раз, когда принимает в себя очередную дозу наркотика в любом виде. Он лежит, повернувшись к стене лицом, поджав под себя ноги, и пялится на белоснежную плитку, позволяя эйфории медленно обволакивать разум плёнкой. Четвертый отвлекается, когда на пороге палаты слышатся осторожные шаги, а в воздухе раздается просящее «Клаус? Это я, Диего». Боже, этот надоедливый голос парень узнает из тысячи. Но сейчас ему совершенно смешно, и он поворачивается к мужчине, сохраняя на лице глуповатую улыбку, а неискушенному взгляду может показаться, что он чувствует себя намного лучше без всяких там таблеточек. —Приве-ет, — тянет он, хихикая в ком одеяла. — Братик. — вновь та же сочащаяся сарказмом интонация. —Клаус... Я так скучаю, правда, — опирает голову на руки и смотрит чуть ли не сострадальческим взглядом на другого. — как ты? Прости, что в тот раз накричал. Тебе было плохо, знаю. —Как я? О, я чудесно! — вновь хихикает Номер четыре и восторженно отвечает: — Все просто прекрасно! Мне здесь нравится. — сообщает он. —Правда? — у Диего должен был, наверное, камень с души упасть, но он чувствует, что что-то не так, определённо. Поэтому настороженно хмурится. — Клаус, я прямо тебя не узнаю. Недавно ты был таким... Грустным, хмурым, а сегодня прямо цветёшь и пахнешь. —На то я и Клаус! — отзывается парень, кладя руки под голову. — просто очень хорошо стало. И тут у Номера два лампочка внутри зажигается. Через секунду приходит осознание факта причины такого состояния младшего. Ярость и разочарование одновременно вспыхивают, и он непроизвольно сжимает кулаки, а потом вскакивает со стула, чуть ли не роняя его. К горлу подступает ком, так что дышать становится в разы труднее. Мужчине одновременно и жаль, но с другой стороны, появляется навязчивое желание заехать ему кулаком по челюсти. Потому что он невозможный. —Ты опять принял, да? Отвечай, блять! — он со злостью подрывает тело над кроватью, встряхивает с такой силой, что кажется, будто все органы внутри меняются местами. —А тебе какая разница? —Большая, блять, когда ты это поймёшь? Неужели ты не понимаешь, что гробишь себя, свою жизнь и... — договорить не дают, обрывают на полуслове. —Это моя жизнь, что хочу, то и делаю! Захочу напиться — напьюсь. Захочу трахнуться — добрейший, сука, вечерок! Тебя это ебать не должно. Заведи себе псину и о ней заботься, а мне не надо, не просил. — орёт в ответ Клаус, отталкивая от себя мужчину. — вот так всегда! Придешь и все испортишь. Нахуй вообще припёрся? —Сука! — зло выплевывает Диего, отстраняется от безумных глаз, в которых не читается жалость или сожаление. Лишь поражённая белыми пилюлями нервная система. —Предположим, и что с этого? Может, мне так нравится! — парень кидает в него подушкой, потому как не находит ничего посущественнее под рукой. Он уверен: был бы кирпич — он кинул бы в мужчину им. —Ну и оставайся, наркоша хренов! — цедит Диего брату, а потом разворачивается на пятках и покидает палату, в сердцах хлопая дверью, чуть не выламывая ручку, отчего медсестра, идущая по коридору, подпрыгивает от неожиданности. Диего упирается лбом в холодную стену, проклиная всё и вся, готовый навсегда забыть о Клаусе, но понимая, что никогда не сможет сделать этого. Наоборот будет приходить вдвое чаще, хоть ежедневно, посыпая открытые раны новыми горстями соли. «Как всегда», — думает Номер четыре за стенкой и кидает в рот ещё одну таблетку, чтобы стереть из памяти эту недоссору с братом и погрузиться в мир блаженства хоть на ближайшее время. *** Через две недели Клауса выписывают, не обращая внимания на бесконечное да-вы-что-тут-совсем-с-ума-сошли-он-сегодня-же-опять-примет, которым Диего без конца и края заливал врачей. Но документ подписали, штамп поставили, а Харгривза с богом отпустили. Сначала Диего ходил за ним, тщательно высматривая, что брат тащит в рот и не только. Он сам готовил ему и чай, и кофе, и остальную еду, и чтоб Клаус не смог подмешать в собственный обед порошок. Но в какой-то момент все немного вышло из-под контроля. А потом Диего и вовсе потерял какое-либо управление. Клаус вновь начал принимать, как не в себя, и Диего извелся смывать в унитаз его таблетки. Все заканчивалось скандалом, и Харгривз проваливал из академии. В один из таких дней Клаус так громко хлопнул дверью, выбегая под благой мат четвёртого, что Номер пять пролил кофе на свои худые колени. Диего не стал догонять, а лишь кинул вдогонку ещё порцию мата и, зло зыркнув на пятого, ушёл наверх, так же хлопнув дверью комнаты. *** Клаус вновь покупает дозу в недопустимых количествах и вновь принимает всю сразу. Он опускается на землю и расслабляется, позволяя каплям дождя капать на свои чёрные джинсы и затертые кеды, грязные спутавшиеся волосы. От воды его чёрная подводка размывается по щекам и превращается в пятна, стекающие по коже. Мир вокруг опять идёт цветными пятнами разных форм и размеров. Всё сливается в непрерывную полосу, потом на долю секунды принимает чёткие очертания, затем опять размывается. Перед глазами всплывают образы, которые застряли далеко в обломках памяти, и от одних хочется смеяться, а от других завыть. Звук пробивается с трудом, вскоре заменяемый шумом на фоне, и все доносится словно из-под слоя воды. Собственное дыхание сопровождается некоторым свистом, а веки тяжелеют, и закрыть глаза кажется отличной идеей. Конечности немеют, становятся свинцовыми. Тело будто проваливается через дымку реальности, и Клаус в последний раз приоткрывает глаза, чтобы увидеть белый потолок над собой. «Как же, блять, охуительно», — проносится в исчезающих мыслях последней вспышкой, после чего горло сжимает в тисках, а дыхательные пути перекрывает. Его опускает в ту самую отправную точку, где к голове приставлена пушка. Только в этот раз щелчок оглушает, и Клаус дёргается, не ощущая собственного тела. Тело Номера четыре остаётся лежать на сыром асфальте под ливнем. *** Множество минут, а может и часов, и дней проходит, как губы Харгривза начинают ощущать прохладу спертого воздуха, насквозь пропавшего спиртом, и тяжелый вздох, словно камень положили на грудь, позволяет пропустить в себя такой нужный кислород. Ничего больше он не чувствует, но боже, он дышит. И, судя по звукам справа, об этом свидетельствует аппарат кардиографа своим противным громким писком с равномерными перерывами. Вокруг кто-то суетится, ходит, что-то делает, но открывать глаза не хочется. Хочется лишь дышать, и ощущение того, что у него есть эта возможность, кружит голову. А где-то за дверями этого помещения Диего, практически сломленный, ловит на себе спокойный взгляд врача и под его слова о стабильном состоянии пациента еле слышно шепчет: «живой». Опускаясь на больничную скамейку, он чувствует что-то влажное левее переносицы и закрывает глаза с дрожащими ресницами. По щекам катятся солёные капли, и Диего прикрывает лицо рукой, не пытаясь справиться с эмоциями. Он облизывает губы, позволяя глазам краснеть, а себе — тихо всхлипывать от облегчения. Сердце бьётся в унисон его шёпоту «живой-живой-живой». Пусть Харгривз ненавидит его за это всеми фибрами своей души, но Диего не простит себе, если однажды потеряет Клауса.