Не открывай глаза

      Солнечный луч, пробивающийся в полумрак комнаты между неплотно задернутых штор, сквозь сомкнутые веки выглядел теплым желтым пятном. Сон больше не шел, но и не отпускал до конца: стягивал ленивые мысли липкими путами, давил толстым одеялом, делая тело неподъемно-тяжелым. Да и не очень-то хотелось просыпаться. Прохладный воздух в комнате приятно холодил кожу, за ночь нагретую под пледом, и я чувствовал расслабленно лежащие на плече тонкие пальцы моего музыканта. Спящего? Или еще не до конца проснувшегося, как и я?       Выходной. Вставать не обязательно, и совершенно некуда спешить. Он сонно, вслепую подвинулся ближе: всего на пару сантиметров, но тут же замер, осознавая свою ошибку…       Не двигайся. Пожалуйста, не двигайся, иначе он нас найдет.       Шевельнулись шторы, перекрывая единственный луч света, скрипнул под чужими неторопливыми шагами пол — тихо, будто неуверенно, и этот едва слышимый звук отозвался холодом где-то глубоко внутри, пробежал по обнаженной спине ледяными мурашками. Мой музыкант уже замер, будто уснул снова, но слишком поздно: всего несколько тягучих мгновений, и матрас в углу прогнулся под чужим весом. Я всем телом ощущал, как он медленно подбирается все ближе, даже не стараясь остаться незаметным, пока мы пытались казаться все еще спящими. Нельзя двигаться. Нельзя шевельнуть даже пальцем, даже дышать быстрее обычного, даже дрогнувшая мышца может нас выдать… Он наступил на край пледа, и плотная ткань натянулась, неприятно врезаясь в кожу на животе. Я чувствовал на лице его дыхание, горячее и слабо пахнущее тухлятиной; казалось, он навис надо мной, вглядываясь в закрытые глаза, в ожидании, когда дрогнут веки… Нельзя открывать глаза. Иначе он узнает, что я уже не сплю.       Сколько прошло времени? Минуты, по ощущениям, растягивались в часы. Затекло тело, требуя перевернуться набок, и хотелось вдохнуть глубже обычного, как будто не хватало воздуха, а я все не переставал чувствовать на себе его взгляд, внимательный и цепкий, не отстающий ни на секунду. Тонкие пальцы на моем плече давно стали напряженными и жесткими, вдавливались, и кожа под ними зудела. Он все еще здесь? Или это уже только память, а не чужое дыхание, едва шевелящее волосы на виске?       — Все, я не могу больше, нос чешется, — мой музыкант отвернулся рывком, сдергивая с меня плед и укутываясь в него, как в спасительный кокон, и в то же мгновенье слюнявый язык прошелся по моему лицу, и по обнаженной коже больно забил узкий, как плеть, хвост.       — Твою мать, ну выходной же… — я наконец перевернулся, подставляя под радостно пляшущие на мне лапы спину и пряча голову под подушкой. — Ты спалился, ты и иди с ним гулять.       — Сам иди, это твой пес.       — Он общий.       — В восемь утра — твой.