X. Жизнь человека
11 марта 2021 г., 18:00
Все что было — здесь сейчас, Все что будет — здесь.
Константин Бальмонт
19 января 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург
Когда на сцене домашнего театра, помещенного в полуподвальном помещении особняка, появился первый герой, Дмитрий невольно сжал руки в кулаки. Его спутницы остались спокойны. Вокруг было темно и прохладно. Серые стены, серые декорации, серые стулья — все подступало ближе и ближе, подобно клетке Раскольникова. И этот человек, такой же серый, укутанный в плащ, со скрытым капюшоном лицом, тоже казался нависшим на залом уродливой тенью. В руках, сокрытых рукавами, — пустой подсвечник, потертый до тошнотворной зелены. И пусть Дмитрий не видел глаз актера, но чувство, что тот, сквозь полотнище одежд, смотрит именно на него, не покидало. Ну конечно, Юсуповы просто не могли поставить что-то «популярное». А Дмитрий по растерянности даже не додумался уточнить название пьесы. Теперь он не удивился бы, если бы из темноты, окутывавшей зрительный зал, выступили настоящие демоны или, того хуже, — бесплотные тени, когтистые, подобно Церберу, оскалившие огненные пасти. И тянущие руки в попытке удушить и проглотить заживо. Но на сцене был всего лишь человек в сером да сгустившийся сумрак. В зале его будто бы нарушали люди, их горящие ожиданием глаза, а там...не было никого. Тишина. Она обволакивала, как удушающе теплое одеяло, липкой шерстью забивалась в глаза и уши. Хотелось кричать. Но звуки застывали в горле. Тишина. Ее кандалами были скованы руки и ноги. И целый зал, повинуясь невидимому дирижеру, вытягивался или горбился от червями копошащегося ужаса. Тишина. — Смотрите! — заговорил актер. Не шелохнулся. На губах его, едва-едва различимых, теплилась только тень усмешки. Бесстрастный решительный голос вливался в тишину, но не уничтожал ее. Она становилась лишь острее с каждым вдохом и звуком. — …И слушайте. Пришедшие сюда для забавы и смеха… Он не двигался. Холодный. Высокий. Состоящий из бесцветия и темноты. — И вы, обреченные смерти… — актер чуть вскинул голову, свободная рука его поднялась, сжалась в кулак и так же невольно повисла. Длинный рукав прятал кончики тонких костлявых пальцев. Рука старика без возраста, без рождения и смерти. Занавес рухнул, заставив Дмитрия вздрогнуть и шумно выдохнуть. Одновременно с частью зала. Будто все это время им кто-то зажимал носы и рты. …Чтобы тут же подняться. Человек в сером теперь стоял в самом углу сцены, залитой едва-едва брызжущим светом. Вокруг суетились люди — достойнейшие девушки в гриме измученных работой старух, взмыленный мужчина. И действие разворачивалось так быстро и шумно, что стоило бы забыть про столь необычное начало пьесы, но — вдруг! — Он заговорил снова. И в руках его затеплилась дрожащая свеча. Казалось, в ее светлом пламени отражается весь зал и лицо каждого, кто пришел сегодня. «Для забавы и смеха». Их лица были бледны. Поджаты губы. В зрачках, черных, как самая проклятая ночь, только актеры и сцены, созданная из каждого их испуга и волнения. И вышедший на сцену Роков, скрывший благородство и доблесть лица за затасканным рубищем рабочего, казался только частью всеобщей раболепной покорности. Он был главным героем. И он был пешкой. Он целовал Поленьку — безымянную, но верную жену — в щеки и губы. Он обещал ей богатство и счастье. Он переодевался в расшитый золотом камзол. Но — Дмитрий чувствовал — он оглядывался. Загнанный в ловушку зверь, не знающий своей судьбы, но предрекающий лишь один финал. Дмитрий верил ежесекундно и в лицах, выточенных голодом и отчаянием, не искал ни аристократии, ни блаженства, ни знакомых черт. Здесь все были ему чужды. Он листал книгу жизни и вздрагивал с каждым падением занавеса. Будто это падал нож его собственной гильотины. Герой умирал. И каждый его хриплый стон и пьяный жест отдавались внутри. Как лезвием по рёбрам. С тихим скрипом. Он умирал. Дрожащая рука тянулась к свету, но судорога гнула пальцы. Он говорил — голос, уверенный, но хриплый, срывался вниз. Он упал. Вокруг грудилась толпа, то грубо ржущая, то застывающая в благоговении и испуге. — Человек умер. Тишина. Едва различимый ропот жужжал долю мгновения и замер. — Тише, — повторил Он и поднял руку, — человек умер. Остаток фитиля, блеснув грязными искрами, упал в воск. Свет растворился. Кто-то сделал шаг. Потом ещё один. Старческий голос завел монотонную песню и взвизгнула скрипка. В подобие хоровода сгорбленные фигуры старух заходили вкруг неподвижного трупа. Они пели. С каждой секундой все громче. И тяжёлыми камнями падали аккорды. Кричали струны. Шаги становились все чаще, словно биение сердца и потом — весенний ливень. В темноте. Скрипка вонзалась все выше и выше. Песня гнала ее. Быстрее. Быстрее. Шаг за шагом. Вверх по октавам и нотам. Желая догнать оборванный свет. Звуки — в единое кричащие полотно. Хватит! Движение застыло. И в неподвижной густой темноте раздался детский визг. Человек в сером вскинул голову, двинулся через сцену. Скрылся. Занавес опустился.
