XII. Битвы и смирения
15 марта 2021 г., 18:00
Кто устережет самих сторожей?
Ювенал
29 января 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург
Переживания начала месяца отвлекли Дмитрия от учебы, в которую он планировал погрузиться с головой, как только отгремят Рождественские балы, приемы и прочие мероприятия, отнимающие все время и силы. Однако стоило ему отвлечься от иностранных языков или точных наук, прикасаясь к литературе или философским трудам, как на душе становилось немного тоскливо. Мир мыслителя, почти как мир артиста, в детстве манил его своей таинственностью и бархатным лоском, напоминавшим холодные объятия темноты мистических романов Диккенса. И теперь, почти впервые в жизни, он знал людей, которые бы могли разделить его стремление к непознанному. На столе лежал открытый «Пир» Платона, а Дмитрий мерил шагами комнату, сочиняя письмо Анастасии Обловой. Он был уверен: она читала, а значит, должна поддержать его рвение к обсуждению. Так вышло, что после второго спектакля, на который Дмитрий поехал совершенно один, Феликс и Николай пригласили его, Поленьку, а также встретившихся в театре Даниила и Анастасию к себе. И они, предсказуемо, засиделись допоздна, обсуждая сначала пьесу, потом всю российскую драматургию, потом литературу, потом философов… И Дмитрию уже казалось, что они не просто публика, жадно читающая все новинки и произведения именитых авторов, но тоже писатели, собравшиеся, чтобы обсудить свежие идеи и интересные наблюдения. И это завораживало. Это отвлекало от мысли о том, что в нескольких комнатах от его собственной, сестра Дмитрия в этот ранний час тоже не спала, ожидая утренней почты. Сложно не догадаться, какие вести она принесет. Если не сегодня, то на следующий день. Письмо, отправленное в Швецию не так давно, Мария составляла при помощи брата. Они вместе сидели в библиотеке, когда большая часть дворца уже была погружена в сон, за окном падал снег, и в тишине было слышно, как катится по припорошенной дороге очередной полупустой экипаж. Дмитрий, уронив голову на стопку книг, пытался не зевать. Мария ставила кляксы дрожащими руками. Черновик письма лежал перед ней, а она все равно допускала ошибки, забыв свою привычную собранность. Дмитрию видеть сестру такой было жутко. — Может, я перепишу? — предложил он осторожно. Мария решительно покачала головой и подняла на брата усталый взгляд. Глаза опухли, покраснели, но было в них еще что-то твердое, уверенное. Совсем привычное. — Я должна сама. Это моя участь и… — Но мы должны помогать друг другу? — Дмитрий чуть улыбнулся, но выражение лица девушки ни капли не потеплело. Он опустил взгляд и снова улегся на стопку книг. — Будто бы он знает твой почерк, — пробормотал он пару минут спустя, наблюдая, как Мария комкает очередной лист бумаги. — Мы уже общались. Пусть и немного, — смущенно призналась девушка. — Не знаю, почему я боялась тебе говорить. Это было сразу после помолвки, и я думала, что скажу тебе, когда пойму, ненавижу я его или люблю, но… Наше общение почти сразу сошло на нет. — Из-за языка? Мария покачала головой и усмехнулась. — Пишет он лучше, чем говорит. Просто чужим друг другу людям всегда проще общаться лично, чем в письмах. Вечно так сложно выдумывать, о чем написать следующее, когда знаешь, что получатель не поймет и половины, если ты начнешь говорить о чем-то, что тебя действительно волнует. Тоже верно. Дмитрий вздохнул и протянул руку, аккуратно сжимая запястье сестры. Об стол зазвенел подаренный Елизаветой Федоровной золотой браслет. — Нет ничего плохого в том, чтобы просить помощи. — Есть. Если это то, что я и так в состоянии сделать, — возразила Мария, но руки не отдернула. На глазах у нее снова выступили слезы. — Это последний шанс, да? Дмитрий не ответил. Ему в голову вдруг пришла странная, даже безумная мысль: а если они все преувеличили? Все вокруг вступают в браки, и каждая четвертая девушка их сословия вынуждена уезжать из России. Конечно, он не был свидетелем подобного прежде, но все равно отчего-то сомневался, что всякая настолько боялась и так страдала. В конце концов, думалось ему, даже Александра Федоровна мужа любила. А все остальные проблемы не в счет. Дмитрий смотрел на сестру. Текущая попытка, похоже, была успешнее предыдущих. Ему стало страшно. Зачерствело ли его сердце или прозрело? Или это просто смирение, рисующее новые образы и новые оправдания, чтобы разуму было легче? Он не знал. Но эта новая мысль унимала агонию, и, значит, хоть что-то хорошее в ней было. Потом Мария перечитала письмо, оно было написано безупречно: без ошибок, гладким стилем, вежливо и обстоятельно. Дмитрий только окинул его беглым взглядом и кивнул. Так все же, плохо ли смирение? — Я отправлю его утром, — сказала Мария. И улыбнулась. Ее надежда, кажется, только выросла. И было бы просто невежливо не поддержать ее таким же воодушевлением. — Если ничего не случится, ответ будет к концу недели, — бодро отозвался Дмитрий и обнял сестру за плечи. — Все будет хорошо. Мария серьезно кивнула. И вот конец недели наступил. Почему-то слишком неожиданно и рано. Мария ждала с замиранием сердца, Дмитрий — с обреченностью. И порой, заговаривая об этом с сестрой, он сам удивлялся, откуда в ней столько веры в лучший исход. Разве был хоть один известный прецедент? Разве был хоть один проблеск надежды? Или, может, просто Дмитрий знал недостаточно? Вполне возможно, ведь Мария так и не поделилась, о чем она беседовала с принцем в Москве. Впрочем, на самом деле, это было не так уж важно. Все равно результат один. Не стоило в этом сомневаться. Дмитрий вернулся к столу и набросал на клочке бумаге некоторые мысли, которые стоило бы включить в письмо. Потом он вдруг замер и задумчиво потер шею. Не будет ли это слишком вульгарно? Обсуждать с женщиной природу Эрота? В одном литературном журнале, который он нашел у Сергея Александровича еще ребенком, какой-то поэт громко и решительно критиковал «Пир» как сочинение невероятно пошлое, оскорбляющие все основы православия и нравственности. И пускай самому Дмитрию так не показалось, ну, разве что в некоторых вопросах, но вдруг Анастасия что-то поймет не так? Он как раз размышлял о том, чтобы выкинуть черновик письма и оставить свои мысли до лучших времен, например, до следующей встречи с Юсуповыми, когда в дверь постучали. Дмитрий не успел и ответить, когда в дверном проеме показалась голова сестры. — Можно? — срывающимся от волнения голосом спросила она. В руках у нее был сложенный лист бумаги. Время пришло. — Конечно, — с мнимым оживлением отозвался Дмитрий и убрал с кресла небрежно брошенный пиджак и пару книг. — Ты уже читала? Мария потрясла головой и, осторожно притворяя за собой дверь, прошла в комнату. Она была бледна и дрожала, как натянутая струна гитары, задетая неосторожным прикосновением, но держалась хорошо. Лучше, чем прежде. И пыталась улыбаться, несмотря на дрожь волнения. Дмитрий думал, что ответ принца ее убьет. Мария села в кресло, брат замер за ее плечом и сразу взглянул на последние строчки. «Надеюсь, теперь вы понимаете всю серьезность ситуации и примете верное решение. Искренне ваш…» Дмитрий поджал губы и больше сестру, вслух читающую письмо, не слушал. Оно было недлинным — времени, чтобы подобрать слова мало. В конце концов, Дмитрий просто стиснул плечо девушки до боли и наклонился, губами прижимаясь к ее виску. Плакала Мария бесшумно. Такими же бесшумными были объятия Дмитрия. Он гладил ее по голове, целовал и шептал все самые теплые слова, какие только приходили на ум. Неважно, что их вряд ли слышал хоть кто-то из них. Принц был прав. Их брак был важным политическим событием, разрыв помолвки стал бы просто скандалом в России, в Европе… И зачем? Чтобы выждать пару-тройку лет и выйти замуж за другого мужчину, может, такого же молодого и красивого, но едва ли более любимого? Да и едва ли он будет русским. Нельзя быть уверенным. Все зря. Но, по крайней мере, они попытались. Дмитрий забрал у Марии письмо и, порвав его на части, кинул в камин. Огонь с жадностью накинулся на хрупкую бумагу. Его ленивый прожорливый танец напоминал какую-то пляску смерти, и Дмитрий мог бы увидеть в этом нечто символичное, но…не хотел. Это была просто жизнь, без мистицизма и всяких знаков судьбы. Оставалось только смириться. Окончательно. Теперь точно. Мария встала на ноги, отвернулась от камина и подошла к столу. Провела рукой по странице Платона и хмыкнула. Губы ее болезненно дрогнули. Дмитрию казалось, что если коснуться ее хоть краем одежд, то она рассыпется в пепел, подобно этому проклятому письму. — Значит все, — произнесла Мария, не оборачиваясь. И вдруг коротко рассмеялась: — Ну и ладно. С кем не бывает, да? От этого же еще никто не умирал. «Кто-нибудь, наверное, умирал», — подумал Дмитрий, но ничего не сказал. Он прижал Марию к груди, уткнулся в слегка всклокоченные темные волосы и шумно выдохнул. — Есть еще почти полгода, — конечно, преувеличение, и слишком сильное, но в их случае все лучше, чем правда. — Проведем их вместе, как в детстве, да? Мария покачала головой и развернулась, глядя в глаза брата прямо и уверенно, но по-щенячьи печально. Она осторожно погладила Дмитрия по щеке. Пальцы — холодные и будто сведённые судорогой. Потом поправила ворот и сделала шаг назад, осматривая брата, то ли оценивая, то ли наслаждаясь его прямым и уверенным видом. И вышла. Дмитрий видел, как медленно, со скрипом закрывалась дверь, и, кажется, ещё с полминуты слышал в коридоре спокойные шаги.
