Из света и тени

Простим горячке юных лет И юный жар и юный бред! Александр Пушкин

      

12 марта 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург

             День должен был быть…насыщенным. Жизнь здесь, в Петербурге, текущая до этого размеренно, в стороне от большей части светских мероприятий, вдруг превратилась в какой-то водопад или водоворот, не оставляющий даже дня на спокойное существование. Вечно были планы, тревоги, сборы, в свободные минуты — учеба, потом приемы и встречи. Живя в Москве, Дмитрий был наслышан о столице, но почему-то никогда не мог даже предположить, что станет частью всего этого. Его сносило волной, а он принимал шторм с распростертыми объятиями, подставляя лицо теплым брызгам.              С утра — дела в городе. Вечером — бал у Юсуповых (на который, впрочем, если верить сухому письму Феликса ему являться вовсе не обязательно). Потом, ночью и даже утром — прием для ближнего круга. А днем концерт, о приглашении на который Дмитрий Феликсу заранее не написал. Слишком боялся: стоит ли? Озвученный Августом анонс все еще звучал скорее отталкивающе. С другой стороны, это Феликс… Так почему бы не попробовать?              И Дмитрий ждал этого дня с волнительной радостью. Он воображал в голове сцены, достойные лучших романов, напевал под нос музыку и без конца гадал о будущем. Умел бы — зарисовал бы каждую деталь из возникавших в его рассеянном воображении. И, конечно, реальность никогда не совпадет с фантазией, но разве не могут они оказаться двумя вариациями прекрасного? Или даже это слишком утопично?              …Дмитрий проснулся с мучительной головной болью. Он просто вынырнул из липкой вязи сна, не смея ни открыть глаза, ни пошевелиться. На периферии сознания, затухая, все еще мелькали образы. И был то сон или события минувшего, того, что было прервано этой долгой болезненной дремой, сказать было уже сложно. Чьи-то плоские однообразные лица, жесты, растертые по пространству, как неуклюже нацарапанный углем портрет. И голоса. Они до сих пор звучали в ушах, сливаясь в какофонию. Каждое слово сильнее давило на пульсирующий лоб.              Казалось, невероятной, невообразимой, проклятой силой придавило не только руки и грудь, не способную сделать вдоха, но даже мысли. В раскалывающейся голове не осталось ничего, кроме способности воспринимать эти мучения и жаждать — но даже не избавления, а лишь стакана воды. Сухие губы, от мартовского мороза обветренные, кровоточили.              Кликнуть бы прислугу…              Дмитрий пошевелил языком. В горле саднило. Вдох через приоткрытый рот отозвался резью в самой глотке. Но просто лежать, продолжать жалеть себя — разве это возможно? Дмитрий с трудом собрался с мыслями. Нужно всего-то встать с кровати, несколько шагов до двери (они растянутся в вечность, но это неважно, вечность продлится не больше минуты), открыть ее (надавить руками и постараться не упасть, доверившись слишком шаткой опоре), высунуться в коридор и крикнуть (пусть горло болит, а речь больше напоминает звериное шипение, главное привлечь внимание). Потом было бы неплохо вернуться в кровать, но это совсем необязательно.              Все предельно просто, но, господи, лучше бы это был жар лихорадки, чем такая отупляющая боль.              Дмитрий застонал, выталкивая из тела вместе с воздухом остатки сомнений, и решительно сел, открывая глаза.              В его комнате напротив кровати стоял книжный шкаф. На второй сверху полке — бюст Наполеона, купленный некогда не столько из уважения к личности, сколько из любви к мастеру. Им был талантливый мальчишка, часто приезжающий в Ильинское вместе с родителями. Слева от кровати — одно из двух окон, с видом на парк. Оно почти всегда было приоткрыто, так что иногда зимой в спальне становилось совсем холодно, впору было не снимать шуб. Зато и солнце порой в это окно заглядывало, и через кровать бежали его лучи, которым так приятно было подставлять лицо и щуриться, лениво потягиваясь.              Всего этого сейчас не было. Напротив Дмитрия была только стена. С темного портрета ему улыбался, сжимая глазницей треснувший монокль, пожилой господин в кроваво-красной весте.              — Ваше Высочество, вы куда?!              Дмитрий вздрогнул, тут же морщась от вспышки боли, и обернулся. Рука невольно дернулась к поясу то ли за шпагой, то ли за пистолетом, разница несущественна, ведь при себе все равно ничего не было. И оставалось только сцепить кулаки, сжать зубы; за долю мгновения Дмитрий вспомнил и слежку за ним, и убийства в Москве, и смерть дяди…              У кровати, на стуле с высокой мягкой спинкой, сидела, положив на колени вышивку, Лада.              — Вам надо лечь. Выглядите ужасно, — прошептала она, хмурясь. Дмитрий не успел возразить прежде, чем властным жестом его снова уложили на подушку. Стоило бы возмутиться. Но его голову приподняли холодной рукой и прижали к губам стакан воды. Дмитрий видел теперь только его и пил так шумно, так неприлично громко, как никогда в жизни. Ему было стыдно. Но ослепляющая жажда и боль оказались сильнее.              Опустевший стакан Лада отставила на стол. Он ударился о небольшую тарелку, отдаваясь звоном в висках. Дмитрий заметил, как девушка и сама от этого звука скривилась. Будто это ей он набатом бил в голову, разрывая сознание на огненные лоскуты.              Итак, это был не Александровский дворец. Дмитрий зажмурился, пытаясь вспомнить хоть что-то. Ведь он совсем не пил! Пара бокалов шампанского во время бала, потом две бутылки вина, распитые на компанию, состоящую из полдесятка человек, после ресторана была долгая прогулка, во время которой протрезвел бы и вусмерть пьяный, потом завтрак и чашка кофе… Концерт. Последним, что помнил Дмитрий, был концерт. Или, скорее, его начало. Возбужденный событиями вечера и ночи Феликс сыпал остротами и шутками, изредка зевая и устало потирая глаза, Дмитрий восхищался его бодростью. А потом? Они вошли в зал, украшенный в бледно-красных, розоватых тонах и…              — Лада? — хрипло позвал Дмитрий. Девушка отвлеклась от чаши, в которой что-то смешивала, отгоняя ладонью поднимающийся пар, и ласково спросила:       — Да, Ваше Высочество?       — Я…на Мойке, да?       Лада кивнула. Черты ее лица казались сейчас неожиданно мягкими. Сказывался то ли полумрак, то ли состояние рассудка. Так или иначе, но только теперь Дмитрий перестал ее хотя бы и слегка опасаться. Ее тихому голосу и нежному взгляду хотелось довериться. И еще хоть раз прижаться разбитой головой к холодной руке.              — Как я тут оказался?       Лада скривила губы. Выражение неудовольствия вернуло ей прежнюю холодность, но, к счастью, всего на мгновение.       — Феликс решил, что, если отправит вас в таком состоянии в Царское село, его не поймут, и что это может вызвать массу недовольств. Поэтому пока вы здесь. Еще немного и совсем придете в себя и сможете поехать домой.       Дмитрий в знак согласия медленно закрыл глаза. И невольно усмехнулся: недовольства в любом случае будут. И он знал об этом, когда, глядя на стрелку часов, принимал из рук Феликса до краев наполненный бокал и утверждал, что никуда не торопится. Полночь сменилась непроницаемо черным утром. Дмитрий уже слышал звенящий от гнева голос Государыни или, что хуже, Марии, но запрыгивал в карету и смеялся, глядя, как от Лемминкэйнена пятятся бравые черные кони.              Плевать. Впервые в жизни, абсолютно безапелляционно чертовски плевать.              Лада протянула Дмитрию чашу с, судя по запаху, травяным отваром. И стоило бы воспротивиться, попросить позвать нормального врача, но это была Лада. О ее талантах увлеченно рассказывала Поленька, да и простая шарлатанка не стала бы близким другом у Юсуповых. Дмитрий приподнялся и принял лекарство, стараясь особо не принюхиваться. Запах был ужаснейший: горький, с оттенками плесневелой кислоты. Вкус, на счастье, был чуть лучше.              — Скоро боль должна уйти, — сказала Лада, протирая руки салфеткой. Дмитрий, отдавая ей пустую чашу, заметил, что вышивала девушка босоногую крестьянку на фоне леса.       — Спасибо большое, — он улыбнулся, снова опускаясь на подушку, и подумал, как жалко, должно быть, выглядит в ее глазах. Впрочем, Лада не первый год зарабатывала на жизнь, выхаживая людей, и насмотрелась, наверное, достаточно.              Интересно, который час? Боль постепенно стихала, хотя все еще была невыносимой, или, может, Дмитрий просто начал привыкать к ней. Надо было ехать домой. Чтобы не волновалась сестра, чтобы…кричала чуть тише.              — Вы совсем ничего не помните? — вдруг спросила Лада то ли зло, то ли в высшей степени обеспокоено. Дмитрий полагал, что все же второе: для ее недовольства ведь не было особых причин? Он поморщился. Жутко даже представить, сколько неудобств он причинил всем вокруг.       — Я помню, как мы заняли места в зале и... — и что Феликс был отчего-то напряжен, но на вопросы Дмитрия лишь отмахивался и улыбался так, что невольно приходилось верить, — и дальше туман. Совершенно не понимаю, что произошло. Там не было душно. А я не так уж хотел спать. И был почти трезв.       Лада понимающе кивнула. Она коснулась лба Дмитрия, будто проверяя температуру, и осторожно опустила руку, массируя висок. В этом холодном касании хотелось раствориться.       — Что случилось? — Дмитрий не был уверен, что Лада знает точный ответ на этот вопрос, но попробовать стоило. Если это минутная слабость, то ничего страшного, но если какая-нибудь лихорадка, то нужно срочно уезжать отсюда, чтобы не заразить еще и Юсуповых. И саму Ладу. Хотя она, конечно, знает, чем рискует.       — Феликс сказал, что в зале, на первых минутах концерта, вам стало нехорошо. Он поспешил вывести вас на свежий воздух, а потом и отвезти сюда, потому что вам становилось только хуже.       Дмитрий не удержался от тяжелого вздоха:       — Я испортил ему подарок.       — Не думаю, что он злится на вас, — Лада ободряюще улыбнулась и поднялась. Она была в том же платье, что и накануне — на праздновании, и было глупо надеяться, что она успела отдохнуть прежде, чем ее вызвали во дворец помогать Великому князю. Растрепанные волосы, ночью аккуратно собранные в высокую прическу, ложились на плечи. Вид у Лады был какой-то по-мальчишески неряшливый и потому особенно живой. Значит, и вправду очень торопилась.              Дмитрий сел, подтягивая колени к груди. Плохо слушались даже они. Дойти бы до экипажа…              — Подождите немного, — произнесла Лада, не оборачиваясь. Она отодвинула шторы, позволяя жидкому мартовскому солнцу заполнить комнату. Свет был бледноватый, седеющий, но еще достаточно яркий. Значит, на часах было не более трех дня. Вполне приемлемо, если выехать в Царское немедленно.       — Меня ждут дома, — вот только на самом деле никуда не хотелось.       — Полчаса, — в голосе девушки послышалась неожиданная, по-настоящему врачебная, строгость, спорить с которой себе дороже. — Лекарство подействует окончательно, и вы сможете ехать. А пока позвольте своему телу отдохнуть. Лучше скажите, не случалось ли такого с вами ранее?       Дмитрий решительно помотал головой, сопровождая это приглушенным «нет». Голова отозвалась вспышкой жара в висках. Словно пламенеющий мозг тяжело ударился о стенки черепа.              — Уверены?       — Да, — не желая рисковать, Дмитрий на этот раз остался неподвижен.              Казалось, Лада ему не поверила. Слишком хмурым стало выражение её лица. Однако вопросов больше не было. И Дмитрий, если честно, был за это благодарен. Думать было всё ещё трудно. И он пытался, правда, вспомнить что-то подобное из своего детства, которое в первые годы было полно болезней, но не мог. Там было другое, но столь внезапные потери сознания и головная боль такой силы... Нет, это впервые.              — Мне стоит беспокоиться? — осторожно спросил Дмитрий, пытаясь считать выражение лица Лады. Оно оставалась недовольным, и на то в самом деле было достаточно причин, но, на счастье, не слишком взволнованным.       — Думаю, нет. Но если это вдруг повторится, то сообщите мне. У меня есть одна мысль, но вам не стоит изводить себя. Вашей жизни и даже вашему здоровью ничего не угрожает.       Это утешало. Дмитрий верил.              — Но могу я узнать...       — Я не стану вам говорить, — Лада ответила резко и тут же, словно извиняясь, продолжила: — Вы будете переживать понапрасну, а это, как вы понимаете, еще вреднее.       Дмитрий кивнул и подумал, что всё равно будет переживать. Пока не забудет всё это под гнетом других забот.              Оставшееся время прошло почти в тишине. Через несколько минут Дмитрий смог подняться: в глазах замелькали тёмные пятна. Потом он оделся, удивляясь, что хотя бы пальцы остались ему послушны.              — Должно быть, надо попрощаться с Феликсом... Кто ещё знает, что я здесь? — пробормотал Дмитрий, прислушиваясь. Во дворце не раздавалось ни звука. Словно никого и не было...       — Не думаю, — Лада покачала головой. —Он давно ушел отдыхать и, наверное, уже уснул. Николай — тоже. Разве что мы можем, уходя, наткнуться на князя, но это маловероятно. Он уже должен был уехать.       — А княгиня?       Лада пожала плечами, и Дмитрий понял, что замучил её бесполезными вопросами. Он извинился.              Погруженный в тишину и сонное, залитое ленивым светом спокойствие дворец напоминал опустевший музей. Безлюдным уютом были заполнены светлые залы. Испарились, словно сумеречные грезы, даже слуги. Солнце играло на рамках картин, будто даже проникало в них. Серебрилось в темной масляной воде, перебегало по акварельным листьям. Скользя по полу, оно ловило тени, сонно переплетаясь с ними. Только человеческие силуэты да шаги нарушали стройную неподвижную гармонию.              В свет было погружено все вокруг. И пускай Дмитрий совершенно не понимал, где они шли, — никогда не бывал в этой части дворца; он уже думал, что хочет сюда вернуться. Коридоры тут были чуть более скромны, у каждой приоткрытой двери не встречали обитые бархатом диваны или скульптуры в полный рост, но ощущение достойной роскоши не оставляло. Им будто наполнился сам воздух, горячий, почти душный. От него снова чуть тесно в груди. Но оставалось недолго.              Лада свернула в потайную дверь и, подхватив подсвечник, осветила дорогу по одной из лестниц для прислуги. Так, очевидно, было короче. И действительно, не прошло и пары минут, как они оказались в нежном полумраке одной из парадных гостиных, откуда до выхода было рукой подать. Так что можно было и прощаться. Дмитрий накинул на плечи пальто и неловко опустил голову.              — Спасибо, что помогли, — произнес он.       — Это мое призвание и моя работа, — просто ответила Лада так спокойно и сухо, что Дмитрию стало отчего-то стыдно за собственную благодарность. Он выпрямился. — Должно быть, экипаж вас уже ждет. Феликс приказал все подготовить.              Дмитрий подумал, что должен его отблагодарить любой ценой. Простого письма или даже личной встречи будет явно недостаточно, чтобы окупить все…это. Конечно, во многом Феликс просто не мог поступить иначе, и все же во всем чувствовалась искренняя забота. И Дмитрий не мог ее не оценить.              — А…вы? — вдруг опомнился Дмитрий, когда они уже пересекали главный холл. Лада была в одном только платье, легком, едва ли не прозрачном, и точно никуда не собиралась уезжать. Да и вышивку свою она оставила в комнате.       — Задержусь, — произнесла девушка. Голос ее прозвучал так холодно, что Дмитрий даже удивился, что вообще услышал ответ. А потом Лада продолжила, также холодно и даже резко: — Я дождусь, пока Феликс отдохнет. Мне нужно с ним кое-что обсудить.       «Надеюсь, не меня», — тоскливо подумал Дмитрий и понимающе кивнул. Раздражать Ладу дальше было, наверное, опасно для жизни. Тот, кто знает лекарства, знает и яды. И это было, если честно, немного забавно. Дмитрий улыбнулся своим мыслям и, приоткрыв дверь, обернулся. Лада ждала, сведя перед собой руки. Тонкие пальцы, не отличающиеся ни бледностью, ни нежностью. Дмитрий почему-то подумала, что она действительно невероятно хороший врач, и, коротко попрощавшись, вынырнул на прохладу.              От реки дул пробирающий до костей ветер. Дмитрий вытянул голову, подставляя ему разгоряченное лицо, и тут же краем глаза заметил знакомый экипаж. Ни к чему заставлять кучера ждать, наблюдая за тем, как Великий князь стоит, глупо зажмурившись и вдыхая ветер, словно мальчишка. Так что Дмитрий поспешил забраться в карету, устроиться поудобнее, чтобы не особо трясти головой в дороге, и закрыть глаза. Ему еще хотелось побыть наедине с мыслями, а не делить их с городом или случайными прохожими, норовящими заглянуть в окно, в глаза и в самую душу.              Дремота, теплая и тяжёлая, подступала постепенно. Дмитрий вполне осознавал, что спит. Словно выведенные мощным проектором фотографии, перед ним мелькали эпизоды минувших суток. Мария, танцующая с Даниилом после долгого разговора о Москве и предстоящей женитьбе. Анастасия, чьи оголённые плечи так хотелось укрыть платком или объятием. Николай, вызывающий на танец девушку по имени Мария со смутно знакомой немецкой фамилией. Феликс и Лемминкэйнен — оба в темно-синем, почти ультрамариновом. Смотрелось это, как находил Дмитрий, странно, почти комично, но они, переглядываясь, смеялись и, кажется, собой восхищались. В конце концов, это был праздник Феликса. И он имел полное право быть немного безумным, вести себя, как не принято, смущать и восхищать старомодной галантностью дам и пить шампанское.              Потом Дмитрий вспомнил обезлюдевший, но всё ещё горящий светом танцевальный зал. Музыканты собирали вещи и бесшумно исчезали. Приехала Лада. Она пахла свежими цветами и весной, что так стремительно кралась через грязный город. Поленька, заливаясь смехом, садилась за инструмент и играла, играла, играла... Ее пальцы летали. Звенел чистый веселый голос. Пел Николай. Пел хорошо так, что пробирали мурашки. С восхищением за ним наблюдал Феликс, несколько теряющийся, когда на него обращали внимание. «Верхние ноты мимо», — говорил он, когда стихала музыка. Николай смеялся. Приятно, заливисто. И Феликс не завидовал, нет. Он просто игрался со своей репутацией. Хотел, видно, казаться чуть черствее, чем на самом деле.              Потом был ресторан и цыгане, до рассвета поющие и танцующе. Все они словно знали Феликса давно и зазывали его, то пытаясь вручить гитару, то заставить спеть: он отказывался, даже начинал злиться — они со смехом отступали, чтобы вспомнить о нем вновь через четверть часа. И, кажется, он даже сдался в итоге, только так ничего и не исполнил. Отвлекли, заговорили… Как обычно. Девушки к тому моменту, кроме Поли, уже разъехались, и Лемминкэйнен, такой вежливый и обходительный с ними, сыпал анекдотами, часть из которых была такой твердой и жесткой, что Феликс шутливо бил его по руке, а Дмитрий прятал глаза. Только Даниил хохотал надо всем, много пил и рвался в пляс. Разве что ноги были против.              И прогулка… Конечно. Город на рассвете уже не спит. Кто-то просыпается на службу, кто-то бредет по набережной, кто-то что-то ищет в талом сугробе да оглядывается воровато, шипит при виде людей. И было бы немного боязно идти по такому Петербургу, будь их меньше и будь они чуть более трезвы и чуть менее молоды. Ну, за исключением Лемминкэйнена. Бессонная ночь углубила прежде едва заметные морщины на его лбу и под глазами, но едва ли лишила энергии.              Карету тряхнуло. Дмитрий невольно открыл глаза.              За окном были окраины Петербурга. Сновали люди. Однообразно сменялись вывески: булочная, таверна, мясная лавка, таверна, сапожник, булочная… Дмитрий зевнул. После сна становилось холодно, и он снова искал его, пытаясь досмотреть обрывки образов. Там было куда лучше, чем в дороге.              Когда Дмитрий снова провалился в легкое забытье, он видел уже утро. Даниил, все еще несколько нетрезвый и, что важнее, бесконечно уставший, прощался с ними, стоя на лестнице у своего дома. Сцена затягивалась. Никто не желал отворачиваться первым. И одна ночь сделала их, может, даже больше, чем друзьями. Теперь уж точно. Наконец, Даниил зевнул устало, потер глаза, потряс головой и решительно отвернулся, пропадая в теплоте и темноте дома. Остальные же двинулись дальше. В одном из переулков растворился Лемминкэйнен. Он просто поклонился — неожиданно низко, как средневековый вельможа перед царским троном, и исчез. Слился с прозрачным, едва видным туманом, таким же серым, как его волосы и лицо. Потом взяли экипаж. Феликс и Дмитрий остановились у небольшого кафе и сели завтракать, чувствуя неожиданный звериный голод. Кофе помог набраться сил. Впрочем, до концерта все равно оставалось достаточно времени, и желание спать подступало все ближе. В один момент Дмитрий испугался, что в самом деле может вот-вот отключиться, уронив голову на стол или плечо. И сложно сказать, что будет более нелепо. Не лучше выглядел и Феликс. Блистающий ночью, он, видно, порядком вымотался и, пусть держался все равно безупречно, казался неожиданно тихим и даже отчасти медлительным по сравнению со своим обычным поведением.              Пожалуй, Дмитрий думал об этом теперь, периодически просыпаясь и осмысляя все пережитое, было бы разумнее наплевать на концерт и разъехаться. Отдохнуть. Не изматывать тело и дух.              Но ведь приглашение было! И как интригующе для нетрезвых голов звучали слова Августа!              «Признаться, современная музыка меня порой пугает, — говорил Феликс, вчитываясь в приглашения. — Однако тем интереснее, не правда ли? Я с удовольствием приму ваше предложение, Великий князь».       Дмитрий чувствовал себя до невозможности счастливым: он сделал правильный подарок!              Если бы им тогда только знать… Пройдет два-три года, и все это станет просто стыдной, но смешной историей из тех, что рассказывают только самым лучшим из новых знакомых. Но пока Дмитрию было просто да крайности неловко. И, пожалуй, об этом Марии знать тоже вовсе не обязательно.              Мария…              Ехать оставалось совсем немного. Дмитрий уже видел мелькающий меж деревьев Александровский дворец. Мария… Спала ли она этой ночью? Или преданно ждала брата, выглядывая в выходящие на крыльцо окна, заламывая руки и проклиная его? Сколько же лжи стало в последнее время в их жизни. Сколько же обманов и разочарований.              Дмитрий коснулся виска и закрыл глаза. Так или иначе, все это совсем скоро кончится. Может, и смысла винить себя нет?              Экипаж остановился. Дмитрий слышал, как спрыгнул с места извозчик, как открылась дверь. Пора возвращаться домой.