XXI. Мечта поэта
21 мая 2021 г., 18:00
Ничто так не воодушевляет, как первое безнаказанное преступление. Маркиз де Сад
27 марта 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург
Феликс всегда умел быть неожиданным — это Дмитрий выучил прекрасно. Он пропадал и появлялся в самые неподходящие моменты, будто все чувствовал, видел и руководил игрой, лишенной всяких правил и цели. Сам Дмитрий выходить на связь без необходимости не решался. Он только отправил письмо с извинением за инцидент в театре и, не дождавшись ответа, смирился: Юсуповы опять пропали. Дмитрий предполагал, что они дадут о себе знать перед днем рождения Марии, возможно, захотят передать подарок. Но Феликс, видно, и это счел бы слишком банальным. Устроившись у окна, Дмитрий читал длинное письмо, подробно разъясняющее обстоятельства их следующей встречи. Если верить Феликсу, то он поделился с Анастасией произошедшим после дня рождения («спасибо большое», — досадливо подумал Дмитрий и отогнал эту мысль: сделанного не изменить), а через несколько дней она вдруг заявила, что знает еще одно чудесное место. «Если вам и там станет дурно, то у вас точно аллергия на искусство, Великий князь», — Дмитрию казалось, что он слышит хитрый смех Феликса. А еще через несколько дней Анастасии удалось добиться разрешения пригласить туда двух «своих хороших знакомых». «Все начинается поздним вечером, — писал Феликс, — так что вернемся мы только под утро. Анастасия, увы, не сможет быть с нами до конца. Сами понимаете, никакой родитель не обрадуется, узнав, что дочь провела ночь с двумя молодыми людьми, пусть даже самыми благородными. Но, надеюсь, моя компания не покажется вам хуже. Встретимся в восемь на Мойке. Я прикажу, чтобы вас впустили. Оденьтесь так экстравагантно, как только можете. Простите, большего сказать не могу и не хочу. Разрешите мне сделать такой сюрприз?» А разве у Дмитрия был выбор? Впрочем, учитывая все обстоятельства, правильнее было бы, конечно, отказаться, но… Он тоже не мог и не хотел. Он вдруг понял, как соскучился по Феликсу и всем авантюрам и странностям, которыми полнилась жизнь в его присутствии. Словно открывалась неприметная дверь в мир, доселе совершенно незнакомый. И этот новый мир делал все привычное таким тоскливым и до невозможности скучным. «Я буду», — написал Дмитрий в ответ и передал лакею. Предупреждать кого-либо заранее он не стал. Но сложнее всего, конечно, было с экстравагантным нарядом. Как минимум, Дмитрий не знал, что Феликс мог иметь в виду. Слишком уж широкое понятие. А гардероб Великого князя слишком беден. Однообразен, если выражаться точнее. За несколько часов до встречи Дмитрий принялся гонять камердинера Жданова, сменяя костюм за костюмом. Одни казались ему слишком обычными, другие — слишком уж яркими. Дмитрий крутился в старомодном красном доломане и выгибал спину. Он был ему велик. Мундир в восточной традиции, заготовленный для маскарада, который так и не был проведен, оказался, наоборот, мал. Узок в плечах и груди. Простой пиджак с уродливыми золотыми эполетами смотрелся смешно, в таком уж точно не выходят в свет. Камердинер сбивался с ног. Дмитрий злился. В какой-то момент к делу привлекли Анастасию: она заметила подозрительные перемещения Жданова случайно и важно заявила, что не будет хранить тайну, если её к ней не приобщат. Пришлось довериться. Так что теперь на кушетке напротив зеркала сидела, болтая ногами в воздухе, маленькая девочка, критикующая каждый наряд строже самого Дмитрия. «Скучно!» «Пёстро!» «Тут пуговицы нет». «В этом ты похож на папу!» А время все шло. От напряжения Дмитрий раздражался все сильнее. Последние силы он тратил на то, чтобы не сорваться, так что выбор делал почти наугад. Ткнул пальцем, куда придется, потребовал принести перчатки да почистить туфли. В конце концов, вряд ли гостя не примут, оденься он слишком «скучно». Кроме того, положение Дмитрия в обществе давало определенные привилегии. Случайный выбор пал на английский костюм светло-синего цвета. Дмитрий находил, что выглядит в нем просто смешно. Он даже не мог вспомнить, откуда в его гардеробе это оказалось. Жданов говорил про подарок от каких-то то ли гостей, то ли друзей семьи — Дмитрий не слишком старался его слушать. Потом, все потом. — Скучно, — сопела Анастасия со своего места. — Некоторые так каждый день ходят. Дмитрий сжал губы. Не хватало только кричать на дочь Императора, но вдаваться в объяснения своих логических рассуждений перед ребенком он точно не собирался. Особенно когда их и не было почти. Жданов, видя состояние своего господина, благородно взял удар на себя. — Некоторые люди действительно каждый день наряжаются крайне… необычно. Так, как не принято. — Почему же не принято? У них же, получается, принято. Дмитрий даже рассмеялся. Вот уж точно с чем не поспорить. — У них — да, но… — Ваше Высочество, — мягко перебил Жданов, виновато наклоняя голову, — позвольте мне объяснить. По-хорошему, Анастасии уже пора уходить, она и так видела и слышала уже слишком много. Но лишь бы не обиделась, а то все напрасно: проболтается или специально расскажет кому. Дмитрий махнул рукой: делай, что хочешь. И принялся приводить в порядок торчащие во все стороны волосы. Однако, отстранившись от разговора, он всё ещё прислушивался к тому, что пытался объяснить Жданов, и невольно завидовал его выдержке. Самому Дмитрию ещё полжизни учиться такому терпеливому обращению с детьми. — Иногда взрослые принимают решения совсем вам не понятные, — говорил камердинер, и голос его звучал особенно мелодично от наполнявшей его заботы. Анастасия серьезно кивнула. — В непонимании нет ничего страшного, Ваше Высочество. Хотя это и неприятно. Но к сожалению или счастью, миром правят взрослые, и иногда с их словами и решениями приходится просто смиряться. Вы поймёте их позже, когда станете старше, а пока… — А если нет? — перебила его Анастасия. Дмитрий от раздражения с силой дёрнул волосы. Зря он вообще разрешил ей присутствовать. Будто без того было слишком скучно… Еще, чего доброго, ее звонкий голос привлечет лишних свидетелей. — Что нет? — Если не пойму? Если не стану старше? — Как же так? — рассмеялся Жданов. — Все люди становятся старше, Ваше Высочество. Даже я. — Ну а если нет, если… — Анастасия! — Дмитрий отвернулся от зеркала, напоследок отметив, что выглядит он с наметившимися от недостатка сна (в минувшую ночь от волнения почти не удалось сомкнуть глаз) кругами под глазами и напряжённой жилкой на виске, действительно угрожающе дико. — Мне жаль прогонять тебя, но я уже должен ехать… Время. Девочка посмотрела на него с явным недоверием, но спорить, на счастье, не стала. Молча подхватила большого — с полруки — медвежонка с розовым бантом на шее и вприпрыжку удалилась. Дмитрий взмолился, чтобы она не позабыла о своем обещании. — Поедете сейчас? — спросил камердинер, сверяясь с часами. Времени еще предостаточно. Но приехать раньше будет вежливее, чем опоздать. Дмитрий кивнул.— Что мне передать, если вас будут искать? Дмитрий поджал губы. Он исчезал беглецом и знал прекрасно, какое наказание за этим следует. Выговоры, недоверие… А впрочем, он почти привык к ним. Игра стоила свеч. Кроме того, если кто-то все же обеспокоится, то на столе оставлена записка. Можно было бы, конечно, попытаться объясниться заранее, запирать бы его никто не стал, не ребенок, но… Дмитрий натянуто улыбнулся и покачал головой. — Ничего. Я ничего не говорил, ты ничего не знаешь, — но уж лучше так. Оправдываться, будто проворовавшийся министр, Дмитрий не собирался. Жданов скрыл удивление (не очень хорошо, впрочем) и поклонился. После чего он забрал одежду, разбросанную повсюду в комнате, и Дмитрий его отпустил. До завтрашнего дня камердинер может быть абсолютно свободен. Разве что кто-то из семьи потревожит расспросами, но вряд ли это займет много времени: все прекрасно знают, что Великий князь никогда не делится частными планами с прислугой. Чуть больше Дмитрий волновался по поводу кучера, а потому решил не предупреждать его, во сколько возвращаться в город. Он даже хотел скрыть адрес, но передумал, ужаснувшись собственных страхов. Он стесняется общения с Юсуповыми? Боится осуждения? Нет и нет, так что же… — Мне вас подождать, Ваше Императорское Высочество? — Нет. Друзья, — Дмитрию было все еще чуть странно от того, как легко и честно звучит это слово, — дадут мне свой экипаж. Возвращайся сразу, — и все же приятно. Еще полгода назад ему трудно было даже представить, что такая жизнь может принадлежать ему. Когда карета тронулась, Дмитрий развеселился окончательно. Он даже вдруг обнаружил на периферии сознания горькое сожаление, что их будет всего трое. Собраться бы снова всей шумной компанией. Когда еще такое будет? Какой ближайший праздник? День рождения Марии. Укол вины был такой сильный, что Дмитрию пришлось зажмуриться, а потом отвернуться к окну, лихорадочно вглядываясь в каждую тень на дороге. Лишь бы отвлечься. Лишь бы не думать. Но курок уже был спущен, и мысли сменялись все быстрее и быстрее. Предатель. Трус. Гнусный мальчишка. Подумать только, и вот это вот — Великий князь. Дмитрий был готов выскочить и сесть рядом с кучером, умоляя его завязать разговор. Колеса стучали. Топот копыт был громким, резким. Совсем родной звук. Дмитрий думал об этом, о том, как легко и приятно сжимать в руках поводьях, как мерно и решительно движутся кони и вздымаются при беге их бока, как ветер треплет и путает гриву… Как он ребенком, впервые самостоятельно оседлав лошадь, хвастался перед сестрой и махал ей рукой, игнорируя боль в напряженных до судорог коленях. Может, попросить хотя бы гнать быстрее? Но ближе к городу дорога полнилась другими экипажами, и это было бы просто опасно. Да и лошади, привыкшие к другому темпу, могли оступиться или взбунтоваться. Сложно сказать, что хуже. Хуже — ожидание. И мысли, сменяющие друг друга, как мельтешащие фигурки карусели. Дмитрий перевел взгляд на сцепленные в замок руки, кольца, тоже часть «экстравагантного образа», впивались, оставляя на коже след. Наконец, экипаж въехал в город, и лошади побежали еще медленнее. Разъезжаться с другими каретами на узких улицах стало совсем сложно, а проехать проспектами не везде можно. Дмитрий от нетерпения извелся. Он попытался сконцентрироваться на попытках угадать, куда его пригласили, но быстро счел это занятие бесполезным и вернулся к прежним тревогам. «Утром будет холодно», — подумалось вдруг. Последние ночи были совершенно душными, но теперь Дмитрий видел далеко-далеко на горизонте тучи. «Пусть прольет, пока мы будем там. А к рассвету прояснится», — подумал он следом и представил, как вернется домой вымокший до нитки. Душа не отозвалась ничем. Ему не было дела ни до туч, ни до дождя. Не простыть бы и все. А воздух оставался по-летнему теплым. Но, по крайней мере, это помогло скоротать остаток пути. Вглядываясь в вечереющее, покрывающееся сумерками, как инеем, небо, Дмитрий и не заметил, как экипаж легко промчался вдоль набережной и остановился у скромного парадного входа. Сквозь стекла в крепких (вероятно, дубовых) дверях Дмитрий видел тонкое скучающее лицо дежурного лакея. Хотя Дмитрий не сомневался, что стоит кому-нибудь попробовать войти во дворец без приглашения, как этот меланхоличный юноша обратится в настоящего воина, посуровее некоторых полицмейстеров. Проверять на собственном опыте, однако, не хотелось. Дмитрий ещё раз напомнил кучеру, что он свободен, и, дождавшись, пока экипаж отъедет, направился к дверям. Было бы, наверное, весьма забавно, если бы Феликс забыл предупредить о его приезде… — Добрый вечер, — юноша поклонился и предельно вежливо улыбнулся. Но Дмитрий видел, чувствовал, как внимательно его изучают. Будто один неверный жест может стоит жизни. Что уж говорить о словах. — Великий князь Дмитрий. Меня ждёт Его Сиятельство Феликс Юсупов. Лакей еще раз окинул гостя взглядом и отступил, пропуская его внутрь дома. Вот только куда идти Дмитрий совершенно не знал… В холе не было никого, хотя дом полнился звуками: шорохом, скрипом, стуком и голосами. Но голос Феликса не выделялся, и, значит, идти на него Дмитрий тоже не мог. Он обернулся, собираясь просить о помощи лакея, и в этот момент краем глаза заметил стремительно сбегающую по лестнице фигуру. — Ваше Высочество! Я боялся, что вас не застану! — Николай, спрыгнув с последней ступеньки, крепко сжал руку Дмитрия и обнял его за плечи. От наскоро повязанного шейного платка резко тянуло пряными духами. — Уходите? — спросил Дмитрий с искренним разочарованием. — Я думал, вы поедете с нами… — Нет-нет, никак не могу, — Николай помотал головой и снова стиснул пальцами запястье гостя, будто извиняясь. — Я сегодня занят, да и Феликс, кажется, хотел провести время только с вами. Дмитрий понимающе кивнул и, прежде чем Николай выскочил на улицу, спросил, где искать Феликса. Николай махнул рукой в сторону приоткрытой двери и все же убежал. В воздухе остался только клубящийся аромат да отзвук шагов. Подумать только. Конечно, Николай никогда не отличался сдержанностью или спокойствием, но Дмитрий впервые видел его в настолько возбужденном состоянии. И что за важная встреча могла так его растревожить? Неужели репетиция или договор с новым драматургом? Или, может, композитором, решившим написать музыку для его стихов? Дмитрий пожал плечами, полагая, что, во-первых, это не его дело, а во-вторых, проще спросить у Феликса, чем гадать понапрасну. Гостиная, где сидел перед зеркалом Феликс, Дмитрию уже была знакома: именно здесь они праздновали новый год, пили вино, танцевали и играли в карты. Он не был тут с тех самых пор, и от воспоминаний теперь слегка щемило в груди. В ту ночь все было таким причудливым и странным, и Дмитрий в ту ночь был так растерян и счастлив. Если бы только можно было, чтобы она не кончалась, чтобы повторялась каждый раз, стоит лишь солнцу скрыться за горизонт. Но все было иначе. Горели свечи и сквозь окно пробивались последние обжигающие холодом солнечные лучи. По-другому стояла мебель, и столы были заставлены не винными бокалами, а чашками, в которых еще плескался черный чай, и блюдцами с остатками пирожных. На трюмо в беспорядке валялись самые разные вещи, о назначении которых можно было лишь догадываться, словно это была гримерка, а не гостиная в дворянском доме. Да и самих гостей в этот день было намного меньше: замерший в дверях Дмитрий да Анастасия, следящая за движениями Феликса в отражении. — Не думаешь, что это будет смотреться слишком вульгарно? — Вульгарно? — Феликс хмурился, приближая свое лицо к зеркалу. — Не забывай, это почти театр. Только без зрителя. Так что ничего не может быть «слишком». Анастасия наклонила голову, осматривая его внимательнее, и неуверенно добавила: — Ты просто похож на грустного клоуна. Феликс на мгновение замер то ли разозленный, то ли в высшей степени удивленный, а потом громко рассмеялся. Он откинул голову, чуть не задев Анастасию, и прижал к подведенным глазам платок. Видно, чтобы слезы не слишком испортили макияж. Только теперь Дмитрий видел, как выбелено и без того бледное лицо Феликса. Выделялись только лукавые глаза да нарисованная слеза на резко очерченной скуле. — Дмитрий Павлович, а что скажете вы? — он даже не повернул головы, но Дмитрий уже почти привык не удивляться. Не было ни одно шанса остаться незамеченным. Может, у Феликса действительно есть лишняя пара глаз на затылке. — Я плохо рассмотрел и… — Боже мой! — Феликс, наконец, повернулся и теперь вся его поза выражала удивление и напряжение. — Боже мой, Великий князь, я так и знал, что вам нельзя доверять. Что? Дмитрий нахмурился, непонимающе осматривая себя, комнату, Феликса и еще сотню вещей за долю секунды, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Он пришел слишком рано? Зря заговорил с Николаем? Проболтался кому-то не тому? Нет, ничего из этого не было похоже на правду. За полминуты Дмитрий отмел с десяток вариантов и обратился к Анастасии, но и она, похожая на призрачный силуэт в просторном газовом платье пурпурного цвета, выражала лишь непонимание. Ах да… Дмитрию хотелось стукнуть себе чем-нибудь по голове за такую глупость. Конечно. Это же Феликс. — Снова шутите надо мной? — спросил Дмитрий, качая головой и проходя, наконец, в комнату. — Вовсе нет, — Феликс все же поднялся навстречу, но настроение его более благосклонным не стало. Ничего, Дмитрий готов был подождать еще и даже подыграть, если потребуется. Настроение, поднятое радостью встречи, позволяло. — Я клянусь вам, Феликс, что не сделал ничего, что могло бы… — Сделали! Абсолютно точно сделали, Великий князь! — он вздохнул и театрально приложил руку ко лбу. — И самое страшное, что вы этого даже не заметили. — Прошу прощения, Ваше Сиятельство! — подстраиваясь под его трагичный, преисполненный пафоса тон, отозвался Дмитрий, кланяясь. — Чем я могу искупить свою вину? — Раздевайтесь. Что? — Я не шучу, Дмитрий Павлович, — Феликс небрежно махнул рукой. — Снимите этот пиджак, я вас умоляю. Не уверен, что хочу знать, откуда что-то столь безвкусное в гардеробе Романовых. Я понимаю, Николай, но вы… Дмитрий смущенно обернулся в сторону зеркала. Но отражение было прежним: все та же качественная ткань, все тот же незатейливый шитый темно-зеленой нитью узор по краю рукавов. Такой же узор — вдоль правой брючины, достаточно узкой, чтобы угадывался силуэт прямых, по-юношески тонких ног. Он посмотрел на свои запястья: из-под пиджака виднелись пышные манжеты старомодной рубашки. Достаточно экстравагантной, на его вкус. Разве не это от него требовалось? Феликс ждал. Анастасия, опустившая в кресло чуть позади, вряд ли была с ним согласна, но спорить не собиралась. — Но… — Феликсу может не нравиться пиджак, но больше ли будет смысла ехать без него? Разве это не кажется ему еще более нелепым и безвкусным? — Тш, — Феликс вскинул ладонь и закрыл глаза. Повторять дважды не было нужды: все ясно, возражения не принимаются. — У нас нет ни времени, ни желания преподавать вам основы высокой моды, но в этом я вас точно никуда не пущу. В моем гардеробе, полагаю, найдется что-нибудь на вас. Только дайте вспомнить. Дмитрий нехотя стянул пиджак и огляделся, решая, куда его можно положить. Феликс предложил сразу швырнуть в окно, но после, не забыв пожаловаться еще раз на фасон, разрешил положить на кресло. — Рубашка? — спросил Дмитрий, чтобы нарушить тишину. Не заставят же его в самом деле оголяться перед девушкой. Впрочем, ему уже казалось, что он раздет. Перед Феликсом, перед Анастасией. Впрочем, ей надо отдать должное: она углубилась в газету, первая страница которой была смазана пролитым чаем. Дмитрий предполагал, что и остальные выглядят не лучше. Феликс хищно улыбнулся, вероятно, мысленно представив, что-то очень забавное и одновременно крайне неприличное. Хотя что уж тут может быть неприличнее. — Нет-нет, — произнес он, осторожно осматривая рукава и, в частности, свисающие манжеты, — она чудесна. И, — Феликс замолчал, задумавшись, — да, кажется, у меня есть одна идея. Он подошел к двери гостиной и кого-то крикнул. Дмитрий даже не успел понять толком, что произошло, когда на пороге уже возникла прислуга. Феликс раздал указания и вернулся к трюмо, принимаясь рыться в бесконечных баночках и кусках тканей, чье предназначения оставалось загадкой. Феликс хотел, чтобы и Дмитрий выглядел, как фарфоровая кукла, которой забыли нанести розовый цвет на щеки и губы? Нет сомнений, что самому Юсупову этот образ даже подходил. В темноте наверняка будет смотреться немного жутко — вполне в его духе. Но Дмитрий? Он представить не мог такого количества грима на своем лице. Да и легко ли его смыть? Что скажут дома? Однако от зеркала Феликс отошел вовсе не с кисточками, а с двумя тонкими темно-синими лентами. Дмитрий краем глаза заметил, что похожие вплетены в волосы Анастасии, и невольно задумался, неужели его волосы можно стянуть в хвост. Впрочем, нет. Разве что вместе со скальпом. Дмитрий ждал, чувствуя себя безвольной тряпичной куклой. Спорить с Феликсом Юсуповым — дело гиблое. А задавать вопросы, как он уже понял, бесполезно и порой просто опасно. Феликс осторожно взял Дмитрия за руку — пальцы ледяные, будто он не более минуты назад лепил снеговика. Великому князю, и без того не слишком приученному к таким прикосновениям, оттого стало еще более неловко и странно. Но сконцентрироваться на непривычном ощущении не удалось. Феликс обернул рукав одной из лент и почти мгновенно завязал, так что темная полоса легла поверх прошитой ткани. Свободные концы ленты не болтались, но были едва-едва видны, будто струились вместе с рукавом и манжетой. То же самое он проделал и со вторым запястьем, а после отступил, разглядывая результат работы. — Удобно? Дмитрий осмотрел свои руки. Сначала ему показалось, что ленты слегка впиваются в кожу, но стоило немного пошевелиться… Темные полосы легли поверх выбеленной ткани аккуратно и органично, будто были вшиты. Маленькая деталь, привлекающая внимание к аккуратным запястьям и рукам. Ответить Дмитрий не успел: в гостиную уже вернулись слуги, несущие несколько мужских костюмов. Феликс быстро осмотрел их, явно выискивая что-то определенное. Краем глаза Дмитрий видел, что Анастасии тоже очень интересно взглянуть, но она осталась сидеть. «Какой стыд», — подумал Дмитрий и отвернулся. Настроение портилось с каждой минутой. Так опозориться перед любимой девушкой! И почему Феликс не мог попросить ее или Дмитрия выйти, почему… И что она обо всем этом думает? И неужели ее платье можно счесть экстравагантным? Впрочем, даже если нет, Феликс не стал бы ее критиковать и предлагать переодеться, нет… — Вот! — воскликнул Феликс, протягивая ему жилет. — Примерите, Великий князь? А он может оказаться? Дмитрий только посмотрел на Феликса вопросительно, и он тут же указал рукой в сторону двери. — Вас проводят. Переодевайтесь и возвращайтесь к нам, — Феликс отвернулся, возвращаясь к зеркалу. Во всей суматохе грим на щеке смазался, так что теперь там проступала мраморная светлая кожа. — Я уверен, вам понравится. Идите же. Когда Дмитрий вернулся через несколько минут, Феликс все так же сидел перед зеркалом. Хотя теперь он явно был увлечен скорее вином и что-то упорно объясняющей Анастасией. В ее глазах и позе сквозило нетерпение, Феликс только посмеивался уголками губ и болтал вино в бокале. Дмитрий осторожно кашлянул, привлекая внимание, и вытянулся, будто неподвижный манекен в витрине магазина. Сначала ему казалось, что узкий жилет поверх рубашки сделает его больше похожим на банковского работника, а брюки просто окажутся слишком длинными, однако, как ни странно, ему шло. По крайней мере, Дмитрий не смог удержаться от улыбки, взглянув на свое отражение, а слуга, которого он посчитал камердинером, одобрительно кивнул. Это не вписывалась в понятие экстравагантного и было куда более изящно и хорошо, чем можно было представить. Теперь и в глазах Анастасии Дмитрий видел то же восхищение и вместо гнева испытывал к Феликсу лишь благодарность. О прежнем костюме не хотелось и вспоминать. Он, правда, имел наглость показаться в нем в обществе? — Как вам? — осторожно спросил Дмитрий, поправляя рукава. — Намного лучше! Великий князь! — рассмеялся Феликс. — Анастасия! Девушка смущенно отвела взгляд, а Дмитрий хотел, чтобы она смотрела на него дальше. Он походил сейчас скорее на светского льва вроде самого Феликса, чем на военного, которым должен был стать, но… Ему нравилось. Человек в зеркале казался ему незнакомым, чуть-чуть чужим и все движения его оттого оказывались неловкими и зажатыми, но ко всему можно привыкнуть. И этот незнакомец его более, чем восхищал. — Действительно чудесно, —улыбнулась Анастасия, не смея сказать больше. Даже здесь, в этом доме, защищённом от всех ветров и предрассудков, она не могла позволить себе говорить слишком много. И всё же Дмитрий всё видел. И на сердце остановилось обжигающее тепло. — Спасибо, — он не знал, кому говорил это. — Спасибо. Анастасия приняла благодарность легкой улыбкой, за которую не стыдно продать и целый свет. Феликс только отмахнулся и посмотрел на циферблат часов. — Садитесь, Дмитрий Павлович, — он указал на место перед зеркалом и вооружился крошечной, с мизинец, кистью. — Феликс, я… — будто какой-то щелчок. Дмитрий не мог представить на себе такой театральный узор. Особенно сейчас, когда он сам себе в зеркале казался сказочным принцем цвета летних сумерек, портить лицо, обращаясь безликой матовой тенью. Вышитые белым нежные перья на плече. Словно след от крыльев. Подчеркнутое изящество рук. Будто он сам может вот-вот взлететь. — Да не бойтесь вы так! — Феликс снова смеялся. Дмитрию становилось немного стыдно, и всё же… Он так не хотел. — Не бойтесь, — подала голос Анастасия. — Он так только себя разукрашивает. — Завидно? — Феликс резко развернулся, угрожающе наставив на девушку конец кисти, как если бы хотел начать фехтовать с ней. Анастасия рассмеялась, взмахнув руками, и отвернулась. Мол, что с ним разговаривать? Дмитрий не мог не согласиться. И все же, слова Анастасии внушали доверие. Она знала Феликса дольше да и врать бы не стала.И по крайней мере Дмитрию больше не ну нужно было думать, как он будет объясняться дома, если кто-то увидит… Он сел и послушно отвернулся от зеркала. Оставалось только гадать, что Феликс намерен делать с его лицом. Работал он, однако, совсем недолго, и Дмитрий, кажется, никогда не видел так близко его сосредоточенное лицо, а после отошел, наклоняя голову. Результатом Феликс был явно доволен. Стоило ли сомневаться. — Ты превзошел сам себя, — заметила Анастасия, отводя взгляд от Дмитрия. — В самом деле? — Такая скромность. Не знала, что ты умеешь. Явно не ожидавший такой дерзости Феликс повернулся к ней всем телом и вытянулся, готовый разразиться то ли злобой, то ли еще чем… Анастасия только рассмеялась и прикрыла лицо, с проступившей от смеха краснотой на щеках, руками. Дмитрий подумал, что скрыться от гнева Юсуповых так просто точно не выйдет, и невольно засмеялся тоже. Может, и не стоит никуда ехать? Остаться втроем, пить да смеяться до хрипоты? Дмитрию большего и не нужно. Но стоило ли тогда так мучиться с нарядами…? Он смотрел то на Феликса, все еще разыгрывающего глубокую обиду, то на Анастасию, невинно разглядывающую его из-под опущенных ресниц, и чувствовал себя причастным к чему-то очень великому и светлому. Ощущение было немного знакомое, но такое далекое, почти детское, что казалось всего лишь сном или сказкой. — Дмитрий Павлович, — вдруг проговорил Феликс, не оборачиваясь. — Я так надеялся, что вы останетесь моей последней надеждой в этом городе, где каждый умеет только насмехаться. Но даже вы не спешите оценить мои труды. Дмитрий поспешно извинился и тут же развернулся к зеркалу, уже не ожидая ни испугаться, ни разочароваться. Сперва показалось, что не изменилось вообще ничего. Все то же розовое лицо абсолютно привычного естественного оттенка, все те же пухлые отцовские губы, краснеющий нарыв в уголке, который Феликс даже не пытался спрятать. Все было так естественно и органично. Но все же какая-то маленькая деталь… Что-то вдруг оказалось не на своем месте, надо только присмотреться внимательнее. Дмитрий подался ближе к зеркалу и вдруг отпрянул. Ну конечно! Глаза! Сколько бы Дмитрий ни смотрелся в зеркало и ни корчил перед ним рожи, они оставались какими-то тусклыми, невзрачными и будто даже безразличными. Ни живости, ни блеска — только утопленные в череп блеклые шары. Даже на детских фотографиях. Теперь же все было иначе. И дело не в том, что теперь они были подведены черным, не так уж ярко, если честно, но они действительно будто горели изнутри. И не болезненно, как от сильного жара, а так…правильно? — Нравится? Феликс успел бесшумно приблизиться и теперь склонялся над левым плечом, тоже глядя в зеркало. Из-за слоев грима Дмитрий не мог с уверенностью сказать, ухмыляется Юсупов или так только кажется, но в остальном он больше не выглядел ничем расстроенным. — Да. Спасибо вам, — Дмитрий осторожно обернулся, чтобы не задеть Феликса головой и не стереть слои краски в очередной раз. — И простите, что не доверился сразу. Феликс в ответ только хмыкнул и отошел, падая в кресло рядом с Анастасией. Напротив еще оставалось место, и Великому князю предложили занять его. Он сел на диван, Феликс снова подозвал прислугу и, не дожидаясь остальных, пригубил поспешно разлитое по бокалам вино. На хрустальной стенке остался белый след. — А Николай, почему он не едет с нами? — Дмитрий сделал глоток и поднял бокал, рассматривая вино на свет. Это точно был не тот крымский сорт, что так понравился ему в тот раз, но вкус все равно лишь слегка знакомый и чуть нежный. Стоило завести беседу, но почему же никто не отвечал? Он поднял взгляд на Феликса и похолодел. Юсупов медленно откинулся на спину и посерьёзнел. Дмитрий видел, как за долю секунды безмятежное озорство сменилось на раздражение и даже презрение, которое он и не собирался скрывать. Видел он и то, с какой нежностью на эту перемену настроение отреагировала Анастасия. Она будто потянулась утешить Феликса, но вовремя одумалась и отстранилась. Только взгляд ее оставался все таким же заботливым, будто она готова была в любую минуту по одной просьбе прижать его к груди. Дмитрий испугался: ревности, кольнувшей изнутри, и этого напряжения, пересекшего противоположный конец стола. — Что-то… — он не успел договорить прежде, чем Феликс все же решил ответить на вопрос. — Он занят, — бокал со звоном опустился на поверхность стола и, пожалуй, только чудом не треснул. — Сегодня у Николая крайне важная встреча, которую никак нельзя пропускать. Он дает приватный концерт. И, кроме того, — тут Феликс улыбнулся уголком губ (так, наверное, улыбались средневековые палачи, казня своих личных врагов), — ему в таких местах бывать может быть вредно. Я хочу сначала сам все проверить. Вредно? Дмитрий изумленно посмотрел на Анастасию, но не нашел ни понимания, ни ответов. Только какое-то смутное утешение во взгляде. Что ж, объяснять никто ничего не будет. Хорошо. — А вы стали так близки с Николаем? — спросила Анастасия через полминуты. Вероятно, лишь для того чтобы нарушить тишину, ставшую вдруг такой напряженной и тяжелой. — Не то чтобы… — признался Дмитрий, потирая шею. Он и сам плохо понимал, что происходит. Доверие Николая к нему было очевидным, заметным даже со стороны, но вот для Дмитрия Николай был слишком замкнутым, раздражительным и… Просто не тот человек, такое бывает. С ним, без сомнения, можно было делиться любыми мыслями, не боясь осуждения, но просто не хотелось. Так вышло, что вокруг были другие люди, к которым душа рвалась куда сильнее. — Он бы ответил иначе, — флегматично заявил Феликс. Он весь утонул в глубоком кресле и теперь вещал каким-то странным глубоким голосом, будто все еще был слишком погружен в себя. — Я знаю своего брата сотню лет и научился понимать его достаточно хорошо. Вы, может, и разговаривали всего с десяток раз, но он вами восхищается, Великий князь. Уж не знаю, чем вы его так привлекли. Это мало кому удается. Дмитрий растерянно рассмеялся и пожал плечами. — Он даже, наверное, и не знает меня. Когда мы встречаемся, мы чаще беседуем об искусстве, вот и все. — Дайте угадаю, говорит чаще он? — Феликс вскинул бровь и, дождавшись кивка, удовлетворенно прикрыл глаза. — Вы хороший слушатель, Дмитрий Павлович. Я давно это заметил, но не предположил, что вы подойдете еще и под строгие критерии брата. Можете считать, что это великая честь. Или большое горе, — он глухо рассмеялся и снова потянулся за бокалом. «Он бы ответил иначе», — подумал Дмитрий, но продолжать разговор не стал. В конце концов, это жизнь Николая, и если его поведение кажется кому-то странным, то пусть так. Только все люди порой ведут себя странно. Взять хотя бы их самих… Сбегающий из дома Великий князь, наследник самого таинственного рода, Анастасия — цветок, взращенный среди грязи и темноты, который почему-то всем развлечениям мира предпочитает общество упомянутых выше господ. Наконец, время пришло. Феликс сказал, что экипаж уже должен быть готов, и пригласил гостей выходить, а сам ушел в соседнюю комнату — предупредить родителей. Дмитрий помог Анастасии накинуть на плечи тонкую шубку, слишком теплую для марта, и взял под руку, чувствуя, каким привычным и простым вдруг стал для него этот жест. Будто они ходили так полжизни: рука к руке и плечо к плечу. — Не говорите с ним об этом лишний раз, — вдруг сказала Анастасия. — О Николае и его женщинах. Все считают, что это до добра не доведет, но остановить не могут. — Женщинах? Но Феликс… Анастасия взглянула на него и с мягкой улыбкой покачала головой. Что-то очень похожее на Марию. Впрочем, может, во всех женщинах есть что-то такое, Дмитрий не с многими сближался настолько. Чтобы там ни говорил Даниил, год назад, еще в Москве. — А как же Поленька? — переспросил Дмитрий, понизив голос. — Поленька, — Анастасия вздохнула и краем глаза проводила лакея, открывающего им двери. — Если бы мы знали, Дмитрий Павлович. Я общаюсь с ними не так давно, и Николай все еще остается для меня огромной загадкой. Только Феликсу удается с ним находить общий язык, ну и теперь, похоже, вам. Дмитрий вспомнил хрупкую девушку с блестящими глазами, которая ловила каждое слово Николая, смущалась, когда он целовал ей руки, и смеялась, так искренне и громко, что было неловко рядом с ней молчать и не хохотать хотя бы в половину так же бодро. — Она знает? — Об этой женщине? Не уверена. Но Феликс много раз ее предупреждал, — да, Дмитрий помнил его слова. Только никак не мог подумать, что все настолько явно и дерзко. Душа творца — потемки. Ему становилось не по себе. — Поля представляет, на что идет, и представляет, что ей на этом пути не будет счастья. Она губит свою жизнь, но нам ли ее осуждать? Дмитрий помог Анастасии устроиться в экипаже, сел напротив и уставился на сцепленные в замок руки. — Простите, — девушка виновато улыбнулась и опустила ресницы. — Я испортила вам настроение. — Нет-нет, что вы… — Не говорите об этом Феликсу, — она коротко взглянула в окно и рассмеялась. — Он будет в ярости. Говорить о том, что представить Феликса в таком состоянии несколько проблематично, Дмитрий не стал. Да и кроме того, разве мог он ослушаться просьбы девушки? Да еще такой простой: всего лишь молчать. Нет ничего проще. Только образы все не шли из головы. Должно быть, где-то через пару улиц или даже домов Николай Юсупов поет для какой-то девушки и пары ее подруг, в очередной раз скрываясь за звучным псевдонимом. Потом он будет целовать им руки, но одной — особенно долго. Они сядут пить чай, он будет читать стихи. А где-то в небольшой квартирке, сидя в своей маленькой комнатке, музицирует Поленька. Она закрывает глаза, и пальцы неизбежно срываются с клавиш, но перед глазами образ, и этот образ ведет ее, внемлет ей, и другого уже не надо. Николая стоило бы ненавидеть. Но Дмитрий, как ни странно, не мог. Ведь нельзя не влюбляться, если просит сердце? Нельзя любить, если хочет ум? И если бедной девушке было достаточно встреч и касаний без шансов на будущее, то не благородно ли давать ей хотя бы и это? А после Дмитрий почувствовал, что задумался слишком сильно и что Феликс точно что-то поймет, если увидит его сейчас. Он постарался улыбнуться, удобнее сел, все еще глядя с долей удивления на свой новый костюм, и обернулся к окну, пытаясь угадать, как скоро появится Юсупов и как далеко они поедут. Первый ответ был дан уже через минуту. Феликс легко запрыгнул в экипаж, приказал отъезжать, не называя адрес, и откинулся на спину, расправляя плечи. Настроение у него было заметно лучше, чем накануне за столом, и Дмитрия, если честно, это успокаивало. Меньше всего ему хотелось думать, что он на весь вечер погрузил их друга в такое заразное мрачное недовольство. Второго ответа не пришлось ждать тоже. Экипаж, петляя по самым потаенным переулкам, подъехал к небольшому ресторану, спрятанному среди приличных доходных домов. Разноцветные, с лепниной на уровне первого этажа, они производили впечатление настоящих особняков, разве что в более строгом стиле. И заведение с неброской вывеской «Marengo» выглядело не хуже. Дмитрию разве что казалось странным, что оно затеряно где-то в глубине сплетений улиц, а не выходит окнами на какой-нибудь многолюдный проспект, где ежедневно могло бы привлекать сотни горожан. Впрочем, было и еще кое-что. Зачем им сюда? В ресторан? Ночью? До утра? Сам по себе факт не был чем-то совсем необычным, но для чего тогда столько секретов и правил? Дмитрий уже хотел задать этот вопрос, когда Феликс сообщил, что они на месте, и, дождавшись, пока извозчик откроет дверь, почти выпрыгнул из экипажа. Великий князь вышел следом, в мыслях благодаря Феликса за то, что он не подал Анастасии руки, а оставил это ему. — Нам сюда, я ничего не перепутал? — спросил Юсупов, указывая на ресторан. В окнах свет горел совсем тускло, и Дмитрий, даже пристально вглядываясь, не мог разглядеть в них ни людей, ни хоть каких-то очертаний. — Я не была здесь, но, кажется, все верно, — Анастасия кивнула. — Ты чудо, — просто ответил Феликс и улыбнулся. — Не так ли, Великий князь? «Провокатор», — Дмитрий закатил бы глаза, если бы мог, но в итоге лишь кивнул в ответ. И понадеялся, что смущение, показавшееся ему на лице Анастасии, не было слишком сильным. В конце концов, надо же соблюдать хоть какие-то приличия… Даже если все прочие он уже нарушил, когда бежал из Царского села. В первом зале ресторана действительно почти не было мебели. Точнее нет: столы и стулья на местах, но в огромной комнате их было так мало, что создавалось ощущение пустоты и даже опустошенности. Будто когда-то это было самое обычное заведение, где по вечерам звучала музыка, лились вина и падали на стулья молодые влюбленные, изможденные танцем, а потом все вдруг кончилось. Нередкая картина, но каждый раз печальная. Не останавливаясь, Феликс прошел к двери в конце зала и, постучавшись, толкнул ее. И вот тут началось волшебство. Пока Феликс объяснялся с человеком, встретившим их на пороге, Дмитрий вглядывался в пространство полутемной комнаты, в которой, словно слепые котята, копошились люди. Пять, десять, пятнадцать… Он не мог сосчитать, сколько их было, потому что все крутилось, двигалось, шуршали ткани и едва различимо раздавались голоса. Кто-то сидел на полу, кто-то — на расставленных вдоль стен столах, кто-то ходил от стены к стене, встревая то в один разговор, то в другой. Чуть в стороне Дмитрий видел освещенную сцену, и на ней тоже сидели двое. Между — пустые чашки и стопка бумаги. Дмитрий точно знал, как неловко ему будет. Куда себя деть? Сесть на пол среди раскиданных подушек? На стол? Искать стул? И также знал, что запомнит эту ночь навсегда. В зале пахло цветами и еще чем-то пряным. Музыки не было, но она бы оказалась лишней. И, почти не различая в полумраке лиц людей, уже хотелось стать одним из них. Наконец, пропустили. Феликс подозвал Анастасию к себе и что-то тихо спросил. Дмитрий так и не различил слов, но после они направились к противоположной стене и все же сели на пол. Точнее Феликс сел, вытягиваясь перед собой длинные ноги, Анастасии какой-то незнакомец подал кресло, а Дмитрий замялся. В конце концов, он же Великий князь, он же… — Дмитрий Павлович, не стойте. Вы пришли наслаждаться, а не демонстрировать свои блестящие знания этикета, — подал голос Феликс. Вздохнув, Дмитрий сел рядом. Утешало лишь то, что в такой компании его едва ли кто-то и знает. И еще то, что Феликс сто крат прав. Просто уже поздно возвращаться назад. Он принял приглашение, так что теперь остается лишь следовать правилам хозяев. — И все же, где мы? — прошептал Дмитрий, повернув голову. Хитрое лицо Феликса — да, теперь было ясно, зачем потребовалось так выбеливать все от шеи до волос, — стало еще более довольным. Как у сытой лисы. Он лениво потянулся и отвернулся к сцене. Ответа можно было не ждать. — Это традиция, — неожиданно было слышать голос Анастасии откуда-то сверху. И задирать голову оказалось тоже на редкость неудобно, но, в общем, привыкнуть можно. Дмитрий приготовился слушать. — Я не уверена, что имею право рассказывать все, но еще с полгода назад многие литераторы, начинающие и уже сделавшие себе имя, собирались на Таврической… — На Башне! — воскликнул Дмитрий. Конечно! Общаясь с Августом, он не мог не слышать об этом месте, которое манило каждого творца. Да, теперь он видел определенное сходство между этим местом и рассказами, которые в тот момент показались ему всего лишь преувеличением, богатой фантазией… — Вы знаете, — Анастасия улыбнулась и наклонилась ниже. — Тогда, может, вы слышали и то, что после смерти жены Иванова собрания не проводятся? Дмитрий, замявшись, кивнул. Подробностей он не знал, но что-то знакомое в словах Анастасии действительно было. Анастасию его осведомленность явно радовала, и это тоже было чрезмерно приятно. — Вот только такие вечера стали слишком привычны, без них оказалось невозможно. И тогда было решено проводить подобные встречи. Пусть в другом месте, в другом составе и на порядок реже, но лучше, чем ничего. — Как вам только удалось получить разрешение прийти да еще привести нас… — Сюда попасть гораздо проще, чем некогда на Башню. Только почти никому это уже не интересно: у «Маренго» нет такой репутации, да и столько известных лиц тут уже не собирается. — Если честно, я никого не узнаю, — признался Дмитрий и сощурился. Это не помогло. Силуэты остались все такими же темными. — Ну как же, — удивлённо отозвалась Анастасия, и Дмитрию это удивление было больнее всех пережитых унижений вечера. — У стола, с книгой, присмотритесь… И в голове Дмитрия тут же начали всплывать, одна за одной, фотографии из газет и толстых литературных журналов. Их не часто выписывали в Царское село, но раньше, в Москве, библиотека пополнялась еженедельно. И вряд ли кто-то читал все это, кроме них с сестрой. В этом было какое-то особое наслаждение: листать никем не тронутые страницы, читать то, что не читал никто, обсуждать шепотом стихи, будто в этом есть что-то незаконное. И вот теперь эта атмосфера тайны, окружавшая те семейные литературные вечера, вдруг усилилась в несколько раз, стала даже будто бы гротескной от этой гремящей темноты и нарочитой нереальности. Дмитрий, почти не таясь, разглядывал гостей в разноцветных доломанах, женщин в широкополых платьях с перьями, юношей в маскарадных масках, всюду сновавших в поисках компании повеселей. И с каждой минутой он узнавал все больше лиц: тонкий Блок с недовольным отсутствующим взглядом, Сергей Городецкий с толстой брошью у самого подбородка, Ремизов в смешных круглых очках, напоминающих рыбьи глаза, и другие, другие, другие… И Дмитрию было даже странно, что все они сошли со страниц, собрались в плотские образы, будто из крошечных букв своих произведений. Как понять? Почему они оказались людьми, а не подписями имя-фамилия в конце страницы? Они так же пили чай, так же сидели и стояли, ходили, здоровались за руку и смеялись, обнажая зубы. Дмитрий не верил. Не верил, пока вдруг какой-то неприметный молодой человек, чье лицо он, вероятно, должен был знать, но не мог вспомнить, не разогнал всех со сцены и не вскинул руку, призывая толпу к молчанию. Разговоры стихли сначала в одном углу, потом у стены, потом по всему залу, кроме одного места у двери и, наконец, прекратились вовсе. — Господа! — позвал он тонким надрывным голосом. — Рад вас приветствовать здесь! Рад и горд, что даю вам приют на эту ночь! — Это он решил возобновить встречи, — шепнула Анастасия, снова наклоняясь. Дмитрию ее голос показался преступно громким: он рассеянно кивнул и подался вперед. Все после, после — он после узнает имена, после все поймет, после поблагодарит, а сейчас имело смысл только, что говорил этот человек, странно повизгивая, закатывая глаза и мечтательно улыбаясь. Он переходил с русского на французский, потом — на английский и итальянский, который Дмитрий совсем не знал и все же почему-то в этот раз почти понимал. Слова лились легко и даже радостно. Неважно, что тема была совсем не такой. Смерть. Человек на сцене, вскидывая руки и голову, говорил о смерти, о том, как и когда умирать. О поэзии, о вечности души, о самоубийствах, коими был полон Петербург. Дмитрий слушал, ему было неуютно, грудь сжимало смутным волнением и ломило кости, но ни встать, ни заткнуть уши, ни отвлечься хотя бы на одну любую мысль он ни смел. Словно его приковали, но не тело, а сам дух. То же ли испытывали остальные? От монолога человек перешел к стихам. Читал, изредка опуская взгляд на лист бумаги в дрожащей руке, уверенно и четко, будто каждым словом бросал камень и бил зеркала. Холодало. Дмитрий пошевелился, чувствуя, как обжигает болью затекшие колени и голени, и случайно коснулся Феликса, замершего, просто застывшего. Будто во всем этом месте не хватало только куклы в человеческий рост, жуткой в своей правдоподобности. Будто он в самом деле был мертв. Будто все они были немножечко мертвы. Поэт кончил. С полминуты в зале стояла тишина. Никто не дышал и не двигался. От затухшей свечи на столе меж фигур людей тянуло прозрачным дымом и запахом гари. Человек наклонил голову и, сложив лист, убрал его во внутренний карман. Он ждал. Стоило что-то сказать. И Дмитрий, наверное, мог бы. В голове копошились образы, странные мысли и обрывочные благодарности, слишком похожие на лесть. Но все лучше, чем молчать. Вопрос лишь в том, имел ли он, гость, приглашенный всего на один вечер, право говорить? И прежде, чем он решил, заговорил другой: — Форма, как всегда, на высоте, — сказал мужчина, сутулый и угловатый, — но смысл…? Неужто вы, вы, кто всегда ратовал за действие вместо слова, стали фаталистом? Я готов слушать вечно о предрешенности, но не от вас, мой друг… — Форма на высоте? — произнес другой, вскидывая кудрявую голову. — Так только о природе и писать! Душа требует динамики, а не скуки! — Вам будто бы не нравится о природе! — Не нравится. Это для художников, а мы должны работать глубже! — Но позвольте…! Тишина взорвалась. Голоса неслись со всех сторон. В одной стороне обсуждали предопределенности смерти, в другой — назначение поэта, в третьей — нюансы стихосложения. Дмитрий вертел головой и в изумлении глядел на сцену, где все так же стоял поэт, чье творение вот так вот погрязло в пучине споров и ссор. Если бы можно было только представить, что он чувствует, когда его стихи разбирают по слову и слогу и судят мысли так жестоко и резко, как на экзамене по точным наукам. Дмитрий оглянулся на Феликса, не зная сам, чего ждет. Тот, заметив на себе взгляд, улыбнулся, подмигнул (синяя слеза прошлась вверх-вниз по черепу) и поднялся на ноги, маня за собой. — В искусстве не так много смысла, пока оно работает только с чувствами. Заставить человека думать — это сложнее, но и куда более важно. Не согласны, Великий князь? Дмитрий снова посмотрел на сцену. Поэт, прислушиваясь, вытягивался, закрывал глаза и все же…улыбался. Что ж, может… Может, это и правда. Анастасия тоже поднялась на ноги, но только для того, чтобы указать на группу молодых людей, стоящих чуть поодаль. Дмитрий слышал лишь отдельные слова из всего их разговора. — Это и есть мои знакомые, — пояснила девушка. — Идёмте, послушаем. У них, должно быть, интересные мысли на сей счёт. Князь Осокин сам чуть не повесился в том месяце, так что… Обсуждать смерть с самоубийцей? Или со статным аристократом, чью военную выправку не могли спрятать ни фрак, ни тонкие очки на кончике носа? Сложно было представить, что этот человек собирался добровольно отнять свою жизнь. Он был красив, молод, очевидно, богат… Чуть щекотало нервы. Не отказывать же желанию дамы. Но стоило их разговору распалиться, привлечь ещё с полдесятка слушающих, как на сцену вдруг вскочил другой человек. Он не стал ждать ни тишины, ни внимания, только крикнул первую строчку другого стиха да продолжил, все так же громко и дерзко, блестя глазами и отбивая каблуком летящий ритм. Потом затих. И публика снова вспыхнула. И снова замерла, когда другой, не вставая с места, начал декламировать то ли неважный стих, то ли прозу. И толпа снова кричала и билась. И снова наступала тишина. И снова крики. И голова шла кругом от контрастов и восхищений. Минуты сменялись часами, стихи — спорами, споры — стихами. И лишь уход Анастасии стал смутным ориентиром во всем поломанном пространстве этой черноты. Здесь не было окон, точнее, они были, но их завесили черными толстыми гардинами, так что только полуденное солнце могло пробиться внутрь. Этой ночью не существовало ничего, кроме смерти. Не было ни усталости, ни времени, ни самого воздуха, горячего от тесноты и бесконечных слов, ни людей — только их горящие глаза и резкие фразы, режущие пустое пространство, ни даже мыслей: все решалось где-то внутри, слетало с губ неожиданно и дерзко. Не было стыда и чувства вины, не было и интереса. Только чуткое ощущение сердца и души, лишенной речи. Будто вся жизнь всегда состояла только из этой комнаты, не имеющей ни стен, ни потолка. И ничего никогда не было прежде и не будет впредь. — Великий князь, — голос Феликса, после всех обсуждений и криков кажущийся слишком тихим, едва слышным, — боюсь, нам пора. — Пора? — переспросил Дмитрий, не узнавая собственного голоса. — Почти пять часов утра. Вы же не хотите на пороге дома встретить кого-то… Пять утра! Дмитрий оглянулся в сторону окна и в изумлении замер, глядя на свет, ползущий по стене, будто огромный ленивый слизень. Он никогда, никогда еще так не расстраивался наступлению утра. Ведь, может, они никогда сюда не вернутся? Даже если Анастасия говорила, что раздобыть приглашение не так уж трудно. Но злоупотреблять гостеприимством этого места и терпением семьи Дмитрий не рисковал. Он распрощался со всеми, кто стоял поблизости, пожимая руки так крепко, будто был намерен оторвать их и унести с собой, чтобы от этого вечера осталось хоть что-то, кроме недолговечных воспоминаний. А потом просто дал Феликсу себя увести. Только покинув зал (из-за двери все еще слышались голоса) и вдохнув холодный неподвижный воздух, Дмитрий понял, как устал. Брести до кареты оказалось несколько трудно и лениво, держать глаза открытыми — вовсе невозможно. И еще ужасно хотелось пить и дышать. На счастье, утро было свежим, иначе Дмитрий бы точно сошел с ума. Тело, все еще закутанное в чужую одежду, не слушалось, будто он был пьян или при смерти. Феликс, сидящий напротив, беззвучно посмеялся, но тоже иногда зевал, прикрывая рот ладонью. Дмитрия это почему-то немного утешало. — И все же хорошо, — сказал он. — Николаю бы не понравилось, если бы кто-то разбирал так его стихи, но в целом… Может, на следующий день рождения или к Рождеству свожу его. Если не будет читать свое — то обязательно оценит. Дмитрий мягко усмехнулся. — Никогда не думал, что смогу так спорить о литературе, — признался он, снова отворачиваясь к окну. Идея была неважная: от однообразно мелькающих домов только сильнее хотелось спать. Хотя он точно знал, что не уснет, даже если захочет: слишком много было мыслей и чувств, с такими только мучаться, не находя покоя ни разуму, ни телу. — Не думал, что вы вообще способны на такие жаркие диспуты, Великий князь, — отозвался Феликс и устало прикрыл глаза. Дмитрий остановил взгляд на спрятанном в облака солнце и зажмурился. Свет немного бодрил, хотя и этого, конечно, было мало. В словах Феликса ему слышалось что-то обидное, но думать об этом сейчас, тратить и без того оказавшиеся ничтожными силы… Нет, к этому Дмитрий был не готов. В конце концов, может, эта обида ему мерещится только от усталости и того, что новые сторонние мысли не могут пробиться сквозь пелену уже пережитого? Свет был таким тусклым-тусклым и вместе с ним по-настоящему весенним. Дмитрий думал, почему никто из поэтов, по крайней мере, тех, чьи произведения он знал, не ассоциировал со смертью весну? Ведь, подумать только, сколько гнили, с осени валяющей то тут, то там, показывается, когда сходят снега, и еще, говорят, иных утопленников не удается найти всю зиму и до апреля, пока не вскроется лед. Разве не это настоящее дыхание смерти? Отражается в каждом стекле, будто то окно или разукрашенная витрина, в воде и даже лицах некоторых прохожих. Они так медленно перебирали ногами, будто шли через поле или болото. Впрочем, если это Петербург… Колокола звенят: конечно, Петербург. И чей-то голос. Неужели с паперти теперь читают на русском? Да еще таким чистым и ясным голосом. Мальчишка нацепил черную клокастую бороду да говорит, говорит… А зачем говорит? А что? Даже глаз не разглядеть. И все же, какое причудливое солнце. И так пахнет весной. Совсем мучительно сладко пахнет. Разлили над городом клубничный сироп, он и впитался в мостовые. По реке, вместо льда, — куски сахара. Но как же приторно. Впрочем, может, зачерпнуть ладонью черной воды да станет полегче? Да, так и есть. Прохладная. Только не умыться — руки липкие будут. …Карета дернулась, наехав на что-на на полупустой дороге, Дмитрий качнулся по инерции и с силой ударился головой, тут же зашипев от боли. Он бы сделал так ещё раз, когда нащупал пальцами место удара, но, вспомнив о сидящем напротив Феликсе, смутился. На счастье, он не собирался ни издеваться, ни даже шутить. За окном сменялись знакомые городские пейзажи. По пустой узкой улочке бежала собака: ободранная, но до невозможности крупная. Сколько он проспал? Дмитрий еще раз пощупал висок и опустил руку, с трудом удерживаясь от желания закрыть глаза. Он скорее чувствовал, чем видел, как Феликс наклоняется вперед и слабо хлопает по колену. — Сначала доедем до дворца и я, если вы не против, пойду домой. Алексей вас отвезет, — и почему у него такой бодрый голос? — Он у нас лихой, но попрошу быть аккуратнее. Вы устали, так что спите, если вам хочется. Дмитрий с благодарностью улыбнулся и хотел было возразить, но подходящие слова как-то не шли на ум. И отметая вариант за вариантом, он сам не заметил, как снова погрузился в сладкую негу полудремы. Вскоре карета остановилась. «Надо попрощаться, — подумал Дмитрий. — Сейчас. Три минуты: он встанет, и я как раз открою глаза». Он услышал, как легко касаются туфли мостовой. Нет-нет, это еще служащие, это не Феликс, вышедший из экипажа, это… — Лемминкэйнен?! — зачем же так кричать? — Что ты тут делаешь? — Мне это тоже не доставляет удовольствия, Феликс. Шульц убит.
