Из света и тени

      

Молчи, прошу, не смей меня будить. О, в этот век преступный и постыдный Не жить, не чувствовать — удел завидный… Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Федор Тютчев

Июль 1908 год Российская Империя, Царское село

      Дмитрий чувствовал себя совершенно разбито. Он пил с Даниилом отвратительное горькое вино и не чувствовал ни запаха, ни вкуса, не слышал собственного голоса и словно проваливался в туман, когда делал шаг на улицу. Светлая северная ночь сжимала его в объятиях, душных, обжигающих, опрокидывала навзничь не знающей конца тревогой. Почти паранойей. Он выезжал на прогулки тогда, когда все приличные люди спали, доплачивая императорским кучерам за молчание, он терялся в садах и парках, он заглядывал в рестораны, в этот час полные самой яркой публики, но не запоминал ничего.              Все это не случилось в одночасье, но усиливалось с каждым днем, и Дмитрий боялся, что однажды утром просто не сможет подняться с кровати и вспомнить собственного имени. Лица девочек слились в одно белое полотно, на котором, словно масляное пятно, выступали очертания их брата. Дмитрий приветствовал всех кивком головы и бежал прочь. «Я не голоден». «Мне нужно в город». Он не знал, заподозрил ли Николай что-то странное в его поведении. Просто не видел.              Как не знал и не видел выходов из этого капкана. В отчаянии Дмитрий бросался к столу, писал Марии и, застонав, сжигал все черновики. Что толку тревожить ее там, в Стокгольме, если она не сможет ничем помочь? И он не писал совсем ничего. В ответе на ее последнее письмо, он рассказал, наконец, о похоронах Николая, о том, как провел время в Архангельском и как тихо и непривычно дома без ее голоса и аккуратного смеха. «Надеюсь, в Швеции ты смеешься не реже, и надеюсь, Вильгельм умеет оценить это по достоинству. Только в таком случае я буду спокоен». Он хотел еще добавить: «Есть люди, чей талант — петь, есть другие — кто произносит речи, есть те, кто красиво молчит, а ты лучше прочих смеешься», но передумал, вычеркнув неуверенно выведенные первые слова.              В конце концов, Дмитрий решился написать Анастасии, решив, что хотя бы она сможет развеять темноту, в которую он погружался. Ее ласка, ее верный взгляд, ее прекрасные тонкие черты, все это пусть не исцелило бы его, но облегчило бы страдания. Он был уверен. Реальность словно ускользала из слабеющих пальцев, а она схватила бы его за руку и вернула обратно, втащила бы, как утопающего, на берег.              Но Обловы внезапно, посреди лета, отыскали недорогую дачу почти у Онежского озера и уехали, оставив в Петербурге только отца и мужа, полного суеты и важных дел.              Не написал он и Феликсу, несмотря на разрешение Евгения: не знал, о чем. Ему хотелось поделиться тем ужасом, который он испытал, оказавшись в квартале, где жили Белкины, своей растерянностью после визита к Ладе, погодой в Петербурге, переживаниями… Но кому это интересно? Больше прочего, Дмитрий хотел узнать, стало ли лучше самому Феликсу, когда он вернется и как чувствуют себя его родители, но не умел сформулировать свои вопросы достаточно аккуратно. И, кроме того, всякий раз, стоило ему взять в руки перо, он слышал голос Николая, его шепот, его последнюю тайну, и снова думал о том, что все было бы совсем иначе, осмелься он тогда рассказать.              И потому, продолжая размышлять, Великий князь снова и снова сметал со стола оставшийся от незавершенных писем пепел.              Дни Дмитрий проводил в библиотеке. От жары жители дворца спасались вблизи прудов или разъезжали по гостям, так что здесь он мог не бояться непрошенной компании. За круглым столом, обложившись книгами, он больше думал, чем в самом деле читал, вслушивался в себя, но по-прежнему не находил ответов. Не было ни боли, ни такой уж сильной тоски, просто мир ощущался окутанным в туман: Дмитрий был уверен, что, вытянув руку, уже не разглядит ее в размытых красках своего бреда.              Однако, когда напротив вдруг возникло лицо, обеспокоенное и хмурое, Дмитрий все же его рассмотрел. По глубине своего сочувствия, которое казалось ему сейчас почти унизительным, оно напоминало скорее лицо ангела. Вот только его, похоже, от Света давно отстранили: божественное тепло не касалось его кожи, а сердце не переполнялось вдохновением.              — Дмитрий, — она села напротив, сцепляя руки перед собой. Скромное платье, тонкие руки без единого кольца или браслета. Дитя, она была совершенно чиста во всех смыслах, и Дмитрию показалось, что самим присутствием рядом с ней, полной радости жизни, оскверняет эту душу. — Ты снова не выходил к завтраку. Я знаю, Жданов говорит, что ты сейчас очень занят и чаще обедаешь в Петербурге, но… Я почти не видела, чтобы ты уезжал.       Дмитрий мысленно усмехнулся: тем лучше, это значит, что ты крепко спишь по ночам.       — В городе почти никого нет: все разъехались. Так что мне удается быстро вернуться.       Ольга нахмурилась еще сильнее.       — Не надо меня обманывать. Между прочим, я хотела помочь.       — Помочь? — переспросил Дмитрий. Эта мысль показалась ему абсурдной. Не потому, что Ольга слишком юна, чтобы утешить его, не потому, что он неизлечимо болен и обречен на гибель или вечные страдания, а потому, что он убийца… Эта мука, мука, из-за которой он не мог говорить с людьми, не мог читать книги, не мог спать и есть, оставляла его наедине с собой. Он пытался отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, и тем ярче, тем настойчивее она становилась, вплетаясь в контекст каждого помысла.       — Ты плохо выглядишь, — призналась Ольга, поджимая губы. Конечно, говорить подобное в лицо всегда равно неприятно для обеих сторон. Обычно, но не сейчас: Дмитрию было все равно. Не спорить же с очевидным. — Ты почти ничего не ешь. Тебя совсем не видно и не слышно. Я думала, это из-за похорон и что скоро все станет на места. Дмитрий, — она вздрогнула, потупила взгляд. Дмитрий поморщился: он заставлял страдать еще одного человека и ничего не мог с этим поделать. Его заверения о том, что ничего страшного не происходит, никому не помогут. Он никогда не был хорош во лжи. — Мы волнуемся. Алексей…волнуется. Ты давно не заходил к нему.              Дмитрий вспомнил, какими большими грустными глазами провожал его Цесаревич всякий раз, когда им приходилось встречаться за едой или в коридорах. Он будто превратился в куклу, развлечение для Великого князя: игнорируемый большую часть своей жизни, он стал вдруг очень любим, а теперь оказался снова забыт. Дмитрий и не задумывался об этом прежде. «Жалкий эгоист», — подумал он, сцепляя руки на груди. Стало как-то холодно.              — Что с тобой? — Ольга потянулась к нему через стол. Чудовищная мука во всем чистом детском лице. Дмитрий боялся, что если она коснется его, то на его руках останутся отпечатки ее ладоней; прикосновение наивной святости к великому греху.              Да, вот и все величие, что ему осталось.              Прости, отец, ты предавал государственный закон ради любви, а твой никчемный сын предал человеческий закон ради гордыни и глупости.       Прости, дядя, он снова все сделал не так.              Дмитрий прислонил ладонь ко лбу. Страдание сродни искуплению, а он его никак не заслужил.              — Лето слишком жаркое, — соврал он, не отнимая руки от лица. — Мне душно. Я не могу есть и, думаю, поэтому иногда мне становится дурно. Это пройдет. К августу, я надеюсь.       К собственному ужасу, Дмитрий понимал, что не врет: человек не может вечно думать об одном и однажды смиряется. Время лечит. Затираются шрамы. Тухнет агония. Быть может, не к августу, но все равно очень скоро он забудет, как перепачкал руки в крови друга. В крови того, кто доверял ему больше прочих. Лицо Николая, не такое, как в их последнюю встречу, а прежнее, задумчивое, но все равно улыбчивое, предстало перед ним, необычайно явное. Дмитрий сходил с ума. В ловушке, которую сам для себя создал.              — Мама говорила, что ты виделся с Григорием Ефимовичем, — мягко произнесла Ольга, протягивая руку. Она безжизненно упала на поверхность стола и сжалась в беспомощный кулак.       — Виделся, — ответил Дмитрий и мысленно добавил: «И жалею об этом. Ни Император, ни Великий князь, ни любой другой человек в этом мире не должен верить спиритам, оккультистам и прочим проклятым шарлатанам, разве есть этому хоть одно оправдание?»       Глаза Ольги загорелись, будто все это время она боялась, что матушка ей соврала. Или, может, она думала, что соврет Дмитрий? В конце концов, теперь это было уже неважно.       — Он ведь помог тебе, правда? Тебе стало легче тогда? После твоих приступов? — вопросы следовали один за другим, Дмитрий невольно улыбнулся: в этот момент она была так похожа на маленькую Анастасию. Столь же искренняя и столь же неутомимая. А еще он внезапно понял, что это даже приятно. Эта забота напоминала ему о родителях (об отце или о дяде с тетей, это уже неважно), о Марии, и пусть она была совсем бесполезна, но в ней можно было хоть на мгновение позволить себе отпустить все тревоги. Ты любим. Что может быть лучше?              Впрочем, разве дети любят не каждого встречного? И какая тогда разница?              — Почему бы тебе не обратиться к нему вновь? — продолжала Ольга, а ее голосок становился все выше и выше.       — Я не могу, — просто ответил Дмитрий, сам не зная, зачем говорит это вслух. Едва ли она поймет. Едва ли он станет объяснять.       — Почему? — она ощутимо расстроилась и даже как-то отстранилась, аккуратно складывая руки на столе. Словно ее грубо задели, словно она уже приготовилась уйти, оскорбленная, возмущенная донельзя. И такая смешная в этой своей обиде.       Он хотел бы промолчать или ответить просто, что не верит во все это, что найдет другой выход, что все образумится само собой. Но замер, пораженный опасной безумной мыслью: а в чем же разница между Распутиным и Ладой? Почему его он избегает, будто чумного, а к ней идет добровольно, испытывая нечто сродни спокойствию при виде пучков трав, расставленных по полкам деревянных фигурок и ее лица, полного сосредоточенного сострадания?              В чем отличие? В чем отличие ее настоев и снадобий от его молитв и пассов? В чем отличие ее нежного холода от его жара?              И почему, как нелепо и глупо, за все это время Великий князь, поборник науки, так и не обратился к настоящему врачу?              Дмитрий выдохнул, чувствуя, как по телу разливается слабость. Он позволил себе пасть так низко перед совсем юным созданием, тем, для которого ему стоило бы быть опорой, а не несчастным питомцем, которого утешают, чтобы утешить себя. Злые мысли. Дмитрий зажмурился, потом открыл глаза и внимательно всмотрелся в Ольгу, решая, как много еще позволит ей увидеть.       — Не знаю, — сказал он и повел плечом. Куда уж проще.       Ольга замерла, хлопая ресницами. Кроткий жест придал ей вид почти комичный, но как изящна и женственна она была даже в этом. Достойная дочь своей семьи. Дмитрий сдержанно улыбнулся и поднялся, скрипнув стулом по паркету. Разговор был обречен с самого начала, так что к чему тянуть, откладывая его никому не нужный финал?       — Постой, — Ольга встала следом, растерянная, как только-только проснувшаяся. Она походила на птенца, угодившего в нелепую сеть из скромных кружев.       Дмитрий вопросительно приподнял брови.       — Хочешь…я попрошу маму снова пригласить его к нам? Или, хочешь, мы поедем в Петербург вместе? К Григорию Ефимовичу с тобой меня отпустят! — она заулыбалась, так живо и чисто, что Дмитрию снова стало до ужаса больно. — Я не хочу… мы не хотим, чтобы ты страдал, — Ольга снова насупилась, голос ее зазвучал тихо и хрипло. Она могла вот-вот расплакаться, Дмитрий видел это ясно и допустить никак не мог. Он протянул руку, собираясь потрепать ее по плечу, но одернул себя. Это не Мария и не Анастасия, которая рядом с Феликсом предала все законы их салонов и гостиных. Это дочь Императора. Почти наследница.              — Хорошо, — пробормотал Дмитрий, сдаваясь. Лишь бы не дать ей сверзнуться за ним. — Я съезжу. Сам, — он подмигнул ей, улыбаясь уголком губ. — А потом обязательно расскажу тебе, как скоро я поправлюсь, да?       Ольга по-детски кивнула, вновь удивительно походя на свою младшую сестру, и сделала глубокий вдох. Ей хотелось сказать что-то еще, но то ли не нашлось нужных слов, то ли мысли так и не выстроились в нужный порядок, но она так же молча выдохнула, замялась на своем месте, а потом спешно двинулась в сторону маминых покоев.              Дмитрий мог только проводить ее взглядом, неуклюже пряча руки в карманы брюк. Только ради нее. Ради них всех.              

***

      

31 июля 1908 год Российская Империя, Санкт-Петербург

      О необходимости назначать встречу заранее Дмитрий и не думал. Конечно, определенная близость с царской семьей сделала Распутину удивительную рекламу по всей России, но даже и представить такой масштаб было трудно. Узкий коридор, ведущий к кабинету старца, был весь полон людей. Кто-то сидел на стульях, кто-то держался у стен. На глазах у Дмитрия, стоило ему открыть дверь, с пола подняли женщину в засаленном платье и вытолкали из квартиры, причем она громко кричала сиплым прокуренным голосом и шлепала толстыми губами, покрытыми желтоватой плёнкой.              Великого князя передёрнуло. Конечно, он был тут инкогнито, иного нельзя и допустить: жаркий плащ в пол, модная шляпа — он скорее походил на эксцентричного поэта, чем на брата Его Величества. Что ж, тем лучше. Он все ещё не мог и представить, что скажут его друзья, узнав об этом визите. И какие оправдания он будет подбирать?              В приемной, впрочем, на него все равно не собирались обращать внимание. Собравшись группами, все были слишком увлечены своими беседами, прерывающимися появлениями помощницы старца, девочкой в белом, румяной и подвижной, напоминающей милосердного ангела, и местного слуги, коренастого, мрачного и пахнущего кислым потом. Он-то и следил за тем, чтобы в квартиру не заходили ненужные пациенты.              Там, где провели женщину все ещё сохранялся слабый запах алкоголя. Дмитрию стало жутко. Вот значит, какие у старца отношения со страждущими? Значит, все же и его добро не для всех.              Опустив шляпу ниже, Великий князь сел на одинокое кресло и стал ждать. Прочие гости или рабы этого места поначалу бросали на него любопытствующие, но опасливые взгляды, но быстро забылись, вновь вернувшись к прежним темам. До Дмитрия долетали обрывки фраз, будничных и банальных. Женщины обсуждали семью и быт, ко всему умея приплести имя Распутина.              — Артуша к Рождеству приболел, так Григорий Ефимович сказал, мол, это Бог его испытывает. Значит, судьба великая будет.              — Если муж узнает, что я к Григорию Ефимовичу ездила, пока он в Москве, казнит. Не верит и все.       — Так и мой сын: что ни день, новая насмешка над Григорием Ефимовичем! Чему их только в этих университетах учат?       — Ясно чему: каждый первый атеист. И что с ними дальше будет?              Дмитрий не сдержал усмешки. Гостьи у Распутина были самые разные: и простые горожанки, и светские дамы, усеявшие руки и шею драгоценными камнями, но здесь они становились одним, будто впервые забывая, как ненавидят друг друга в любой иной день.              Мужчины, их было всего трое, больше молчали, смущались своего присутствия здесь и, подобно Дмитрию, прятали лица. Они все равно были прекрасно видны. В чертах их прослеживалась какая-то схожесть, взгляд или изгиб рта: Дмитрий не знал. Он только гадал, сильно ли отличается от них сам, тоже прячущийся и немного растерянный. Все эти люди были на своем месте, их разговоры казались не спонтанными знаками вежливости, а важными дискуссиями, начатыми неделями ранее. Они приходили сюда, верно, по зову долга, отсиживали положенные часы, а потом учтиво прощались. Дмитрий не знал, куда себя деть.              По крайней мере, в кои-то веки ему не пришлось скрывать ни причину своего отъезда из Царского села, ни сам этот факт. Дома его ждали только к вечеру. Александра Федоровна вышла его проводить, перекрестила, подалась вперед, готовая поцеловать, если на то будет необходимость. Но Дмитрий попрощался. Он был благодарен ей за заботу и благодарностью этой пропитывал каждое свое слово, но не раздражаться не мог.               Все из-за нее. Весь этот Распутин — из-за нее.              Вот только едва ли неуклюжий таинственный старец был причиной всех самых важных бед. Дмитрий начинал задыхаться, чувствуя, как эта мысль принимается набатом бить в голове и разбухать, подобно гнойной ране. Он ворочал свои тревоги, закрываясь в них от стоящего вокруг мерного шепота. В них хотя бы иногда он видел дорогие сердцу лица. И пусть разум неизменно обливал их красками отчаяния и горя, это было лучше, чем не видеть их вовсе, утопая в этих безумных белых обоях и дешевой мебели. И голосах… Господи, как же много их было!              И именно тут его окликнули. Девочка-помощница наклонилась к его креслу, взволнованно теребя руками оборку передника.       — Ваше Высочество, Григорий Ефимович зовет вас к себе.       Высочество? Дмитрий удивленно сморгнул: неужели его маскировка была так уж плоха? Неужели этот ребенок узнал его и все рассказал старцу? И если даже она, то что, со слов всех прочих находящихся здесь почтенных дам, завтра будут обсуждать во всем Петербурге?              Дмитрий уже видел гордую улыбку Александры Федоровны и девочек. И чувствовал, будто веревка, по которой он шел, покачиваясь над пропастью, надорвалась.              — Поспешите, — почти жалобно сказала девочка и выпрямилась, сцепляя руки перед собой. Дмитрий поднялся, неуклюже кутаясь в плащ. Пот стекал по плечам и спине, пересохли губы. — Прошу.       Она проводила его в кабинет, пропустила перед собой и зашла следом, тихо прикрывая тяжелую дверь, напомнившую Дмитрию в этот час дверь тюремной камеры. Разве что в ней не было даже окошка.              Григорий Ефимович сидел за столом, пил воду из тяжелого стакана и, свернув шею под пугающим углом, поглядывал в окно, затянутое прозрачным тюлем. Если закрыть глаза на обстановку, то несложно представить его обычным крестьянином: белая рубаха с подвернутыми рукавами, аккуратные, но поношенные брюки, строгий взгляд (Дмитрия бросило от него в дрожь) и плавные черты большого тела. Дмитрий не слишком понимал, чего именно боится, но, пожалуй, Распутину ничего не стоило раздавить его, как крошечную блоху. Просто тварь, запрятавшуюся под карнизом.              Глупости, конечно.              Девочка молчала. Распутин пил воду. Позади слышались голоса, совсем тихие, из-за окна доносился шум улицы: экипажи, люди и бог весть что еще. Быстрее начнешь, быстрее закончишь. «В конце концов, он же помог мне тогда», — подумал Дмитрий, сам не зная, какое тогда имеет в виду, и шаркнул ногой, будто бы случайно задевая шкаф с посудой. Распутин медленно повернул голову и улыбнулся. Впрочем, это добродушие, привычное его лицу, мигом сменилось прежней строгостью. Дмитрия обдало холодом. Он ухватился за край пальто, но так и не посмел запахнуть его вновь.              — Митрий Павлович! Как нехорошо, нехорошо, — он проговорил это бодро, весело, но выглядел все еще крайне разочарованно. Зло. Только в глазах заискрилось что-то озорное, как у ребенка, готового вот-вот украсть из-под носа няни десяток конфет. Он встал, громко хлопнув стаканом по столу, и сделал пару шагов вперед. — Обещали-с ко мне прийти через неделю? И что же? И где же? Думаете, я вечно ждать вас буду?       Дмитрий вспомнил женщину, жестоко выгнанную из святой обители старца.       — Видишь же, знаешь же! Что всем я нужен, каждому помочь надо, — Распутин приблизился еще, но к Дмитрию не подошел. Вместо этого он остановился у шкафа, указал на дверь, а затем с видом почти растроганным взял с полки фотографию. На ней был изображен он сам в окружении нескольких женщин. Двух он знал прекрасно, подруги Императрицы, еще одну, кажется, видел сейчас в коридоре, а с остальными был знаком лишь отчасти, благодаря каким-то приемам и балам: имена, фамилии да лица, не самый многообещающий набор. — Не надо мне врать больше, слышишь? Сказал придешь — приходи. А то как же… Как же людям верить, коли так поступает князь? Хотя что князь…       Он забормотал что-то еще, суетливо возвращая фотографию на место и присматриваясь. Потом вернулся к столу, все продолжая говорить. Дмитрий чувствовал себя свидетелем чужого безумия.              — Что? Совсем худо сделалось? Конечно, кто же будет приходить за просто так, поговорить, чаю выпить, — Распутин причмокнул влажными губами и тяжело опустился на стул. — Ну, приходите, Вашество, что там?              Дмитрий приблизился. Может, девочка-помощница подтолкнула его в спину, может, не выдержали ноги, но он сделал шаг вперед, готовый вот-вот упасть, потом еще один и, наконец, оказался у стола. Его охватывало жаром. Здесь уже почти не слышались голоса других гостей. Будто бы весь мир застыл. Тикали часы. «Что с вами, что с вами?» — продолжал повторять старец, но его голос был недостижим и едва различим в оглушающем гуле.              Дмитрию разрешили сесть. Он опустился на стул, обтертый десятками людей до него, покачивающийся и оттого чудовищно неудобный. Некогда мягкое сиденье, обитое зеленой тканью, немногим отличалось от прокрустова ложа Средневековья. Дмитрий увидел протянутые к нему жилистые руки, коротко обрубленные ногти, четки из красного дерева и жесткие волосы под рукавом рубахи. И вдруг ему стало почти смешно: подумать только, какая нелепость! Великий князь сидит, раскачиваясь на месте в тумане странной мигрени, а какой-то старик водит руками над его головой, бормочет молитвы, так мало похожие на церковные, и мягко улыбается, словно юный врач у кроватки младенца.              Боль начала отступать. Волна тепла накрыла Дмитрия от ступней до лица. Она больше не обжигала: лишь ласкала, заставляя расслабиться, откинуться на спину и закрыть глаза. В нос ударил аромат трав, лаванды или кардамона. Он походил на одеяло, воздушное, накрывающее с головой, такое спасительное в зимнюю непогоду. И не было больше ничего, кроме этого спокойствия и блаженства. Ни мыслей, ни тревог, ни боли… Боже мой! Не было боли!              Дмитрий, сам того не заметив, приоткрыл рот, шумно выдыхая. Он чувствовал слабость, не мучительную, а сонливую и почти заботливую, и хотел зевать и плакать. Хотел позволять себе быть слабым. Хотел благодарить Господа за это чувство, за ароматы, за…              — Простите меня, — пробормотал он, приоткрывая глаза. Лицо Григория Ефимовича, сосредоточенное, собранное в резкие морщины на лбу и вокруг губ, было совсем близко. Сквозь запах трав пробился запах его собственный: крепкий, кисловатый, но недостаточно сильный, чтобы вызывать отторжение.       — Простить? — переспросил Распутин, ударяя в согласные так, будто это были музыкальные тарелки. Дмитрий ждал, что от его громкого голоса боль вернется вновь, но ничего не произошло. Ему было хорошо.       — Я не пришел в назначенный день, а сегодня сорвал вам прием, потому что…       — Пушто гордый, — просто ответил старец, отстраняясь.              Широкоплечий и грузный, смотрящий сверху вниз с отеческим снисхождением, он особенно напоминал великана из причудливых сказок, вроде тех, что Дмитрий некогда читал Алексею. При воспоминании о Цесаревиче в груди у него заболело. «Нет, — подумал он, кусая щеку, — это не гордость, а горделивость». И Ольга была бесконечно права: они все беспокоились о нем, и были рядом, и заглядывали в лицо, и больше не были безмолвными соседями, как прежде, еще хоть бы и в начале весны… Но он не видел ничего, погрузившись в горе, на которое не имел никакого права.              — Это ничего, — улыбнулся Григорий Ефимович, будто увидев в его лице тень всех метаний. — Вас учат так: коли мужик университетов, гимназий не кончал, то умеет только землю ворочать да скотину бить, а если господин, да еще и ученый, то тогда и верить можно, и на поклон идти. Не так что ли?       Дмитрий спрятал взгляд. Нет, никто никогда не говорил ему подобных вещей, но они возникали в голове сами, логичные, очевидные, не оставляющие и возможности думать иначе.       — Хотя правда, конечно. Что я, что я… — старец повернулся к иконам и наскоро перекрестился, будто просто махнул рукой. — Все вот кто делает, — он указал на Деву Марию с младенцем и снова посмотрел на Дмитрия, — я-то только проводник. Поди как рука только. А Бог нам и голова, и душа, и сердце, и… как его там?       Он задумался, хмурясь, но, похоже, так ничего и не придумал. Дмитрий продолжал сидеть, не зная, имеет ли право уходить. И если да, то сколько ему следует заплатить, когда вернуться и… Ему нужно было уточнить столько нюансов, а он мог только скучать по ощущению тепла, которое постепенно таяло, оставляя после себя лишь чувство странного одиночества. Словно кто-то все это время был рядом, гладил по плечам и сжимал ладони, а теперь ушел, и еще звучали в отдалении глухие шаги, и кожа хранила память о прикосновениях.              — Вот что лучше, — снова начал Григорий Ефимович и сел за стол, деловито сцепляя в замок руки, — грызет тебя что-то, ей богу, как собака, грызет. Болезнь эта — сущая ерунда, да только сам ты терзаешь себя, проходу не даешь. Случилось что? Обидел кого?              С громким щелчком сдвинулась часовая стрелка. Обидел?              Мелкая дрожь прошлась по телу там, где еще недавно разливалось наслаждение. Легкие сжались, не давая сделать вдоха.              Обидел. Если бы все было так просто.              Из темноты перед ним возникло лицо Феликса, то самое, из его кошмара: мертвенно-бледное, с запавшими покрасневшими глазами и дрожащими губами, с которых снова и снова срывался безумный смех. А следом за ним вдруг лицо Лемминкэйнена, его хриплый от веселья голос: «Отчего, Ваше Высочество, люди становятся все умнее: гимназии, институты, женские курсы… А все равно ищут колдунов и ворожей?»              Дмитрий сглотнул. На смену целительному жару пришел жар стыда. Великий князь! Ему хотелось натянуть шляпу до самого носа и…и никуда не уходить. Его спасение было только здесь. Рядом с человеком, перед которым он не успел провиниться.              — Я предал друга, — сорвалось с губ. Дмитрий вздрогнул от резкого стука: помощница выскользнула из кабинета, забыв придержать дверь.       — Предал? — повторил Григорий Ефимович, наклоняя тяжелую голову. Дмитрий силился заглянуть ему в глаза, но выдержать этот взгляд не мог.       — Не сказал то, что должен был. Из-за меня, — камень сбросили вниз, прямо в вязкую черную мглу. В вечность, затянутую паутиной. Он столько раз об этом думал, но озвучить оказалось куда сложнее. Да и кому? Он представлял, как упадет на колени перед Юсуповыми, как будет, нет, не просить прощения, но каяться, мучая их правдой. Но это будет потом: потом, когда вернется Феликс. Потом, которое может снова не настать. — Из-за меня пострадал человек.       Он не мог сказать «убит»: это было бы слишком ясно. И еще потому, что Дмитрий вспомнил Николая, влюбленного и доверчивого.              — Не верю, — отозвался Распутин, скрещивая руки на груди. — Ты хороший. Таких в деревнях… А в городе днем с огнем не сыскать. Людей любишь, сестриц охраняешь: чего еще нужно?       Дмитрий покачал головой. Вовсе нет. Старец был гостем в их доме. Нередким, горячо любимым, но гостем. И он не мог знать всего. Дмитрий даже на секунду проникся сочувствием к человеку, который так наивно в него верил. Очередному.              — Увы.       Григорий Ефимович пожевал губы, снова обошел стол, пол скрипел под его измятыми сапогами, и наклонился к Дмитрию.       — Брось, — сказал он. Дмитрий похолодел и невольно разжал ладони. На счастье, в них ничего не было. — Ты сам не знаешь, в чем себя коришь. Никто не знает. Ничего нет, вот и не знамо.       Но Дмитрий знал. В том-то все и дело. Если бы можно было написать — нет! — если бы можно было мысль передать вместо того, чтобы касаться ее неумело и неловко, обжигаясь и от боли шипя. Распутин был так близко, дышал своей дикой жизнью и уверенностью, но, как всегда, был слишком далек. Дмитрий уже приготовился встать, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, но старец вдруг положил руку ему на плечо, пальцем задел щеку, помассировал висок. Мир покачнулся, весь сосредотачиваясь в месте, где кожи касалась кожа крестьянина, грубая, дубленая. В заледеневших жилах ударами пульсировала кровь.              — Вина твоя, что забава. Ничем не поможет и никого не спасет. Брось ее, — он сдвинул бровь, в глазах мелькнул настоящий огонь. — Брось.       Но Дмитрий забыть обо всем так просто не мог. Вряд ли кто-то мог в этом его разубедить. Разве что… Нет, об этом и думать не стоит. Он не будет беспокоить Марию, тем более, что ей все равно его не понять: его обманы, его скрытность, вот теперь его визиты к Распутину… Никакой надежды. Его сердце сжалось болезненно, и сквозь этот туман вспыхнула необычайная ясность: он не хочет тут быть.              Дмитрий поднялся, скидывая руки старца, и надел шляпу.              — Я постараюсь. Спасибо за помощь, — он наклонил голову. По привычке. И сам смутился, словно не хотел этого, словно кто-то надавил ему на затылок, вынудив изогнуться под взглядом потирающего руки мужика.       — Приходите через неделю, — улыбнулся Распутин. — Надеюсь, что боли не вернутся раньше.              Но Дмитрий уже закрыл двери. Он не собирался возвращаться. Что бы с ним ни случилось.