Из света и тени

      

Быть может, слезы из твоих очей Исторгну вновь — и не умру от жажды.

Франческо Петрарка

25 августа 1908 год Королевство Швеция

      — Ты похудел, — прошептала Мария, когда они остались одни.              Их встречи на берегу были совсем короткими: бесконечная череда указаний прислуге (конечно, все было спланировано заранее, но самое важное никогда не вспоминается вовремя), приемы среди местной аристократии и визиты вежливости, покупка забытых в России вещей и прочие, прочие мелочи. Они пересекались взглядами и неловко улыбались. У Дмитрия от улыбки сестры щемило сердце: он узнавал ее. И только поэтому был готов терпеть и занудного Вильгельма, и чужой язык, и погоду, то слишком теплую, то слишком холодную, и что угодно еще, лишь бы видеть, как она вновь ему улыбается.              Первый день на борту, даром, что море было спокойным, как на нежной полупрозрачной акварели, а настроение оставалось приподнятым, оказался не проще. Нужно было освоиться, обжить каюты, привыкнуть к качке и пейзажу за бортом, одновременно до скуки однообразному и впечатляющему. Как давно Дмитрий не видел такой воды, бескрайней и могучей, но почему-то им покорившейся, по крайней мере, на эти часы, а что будет завтра, никто не знает.              Но теперь они наконец-то были вдвоем. Вильгельм, по-немецки правильный и потому немного занудный, отстраненный юноша, ушел спать. Он выглядел уставшим и нервным, последние дни вымотали его, но при взгляде на море, на волны, разбегающиеся в стороны от яхты, он улыбался уголками губ и голос его становился удивительно мягким.              Непрошенными приходили мысли об Алексее. Был бы он так же счастлив стоя на палубе? Так же ли беззаботно напевал бы он незатейливый мотив, обнимая штурвал и всматриваясь в горизонт? Пожалуй, да. Если даже Дмитрий, ждущий этого путешествия вовсе не ради моря и лодки, почти не обращающий на них теперь внимания, не мог сдержать восхищения.              — Все хорошо? — Мария, не дождавшись ответа, коснулась его руки. Дмитрий перехватил ее ладонь и осторожно сжал в своей.       — Да. Прости, я задумался, — он улыбнулся. Это звучало как попытка перевести тему или скрыть вызванную разговором скуку, но было всего лишь правдой. — Я немного приболел после…смерти Николая. Но сейчас мне намного лучше, — Дмитрий виновато отвел взгляд, не видя, но чувствуя, как в Марии зарождается волнение. — Я скучал.       Возможно, только возможно, он действительно рассчитывал на волшебный эффект этих слов, но скорее все вышло случайно. Мария замерла на мгновение, почти отстранилась, а потом вдруг рассмеялась, в этом смехе, совсем живом, искрящемся, пусть и приглушенном желанием не разбудить и не помешать, было столько эмоций, столько сожаления и любви, что нельзя было не засмеяться в ответ, смущаясь собственных чувств.              — Я тоже скучала, — улыбка застыла, неестественно искривилась и пропала. Как будто осыпалась старая мозаика, прекрасная, но, увы, уже никому не нужная.       Дмитрий ухватил ее за вторую руку, разворачивая к себе лицом, и сжал губы, решаясь. Необходимо было это сделать. Вслух признать еще одну ошибку и позволить ей исчезнуть. Феликс уже попытался дать ему новую жизнь, почти освободив его от чувства вины, которое точило душу ежесекундно, превращая все вокруг в Ад. Но были и другие нарывы, и если не вскрыть их, то жертва Юсуповых, посмевших не вонзить карательный кинжал в сердце преступника, будет напрасна.              Мария смотрела непонимающе, но вопросов не задавала. Кому как ни ей знать, как трудно брату порой собраться. Минута. Ему нужна была всего одна минута, чтобы принять этот шаг и это предложение на весь остаток столетия.              Больше ошибок не будет.              — Прости меня, — смотреть в глаза было трудно. Дмитрий только запомнил, что Мария поначалу удивилась еще больше, а потом зажмурилась то ли от боли, то ли скрывая слезы.       — За что?       Дмитрий сделал глубокий вдох: он будто был ребенком, стоял на высоком склоне и прижимал к боку деревянные сани. Всего один толчок. Мария, или ему показалось, крепче стиснула его ладонь. Самый простой из знаков.              — За все. За то, что я приехал в Стокгольм, не спросив, желаешь ли ты того. Я хотел устроить сюрприз, но мне стоило хотя бы предположить, что потрясений в твоей жизни пока и без меня достаточно. Я мог все испортить, если не своим появлением, то тем, как держался, обиженный, напыщенный… Мне стоило бы уехать или поговорить с тобой, а не ждать этого письма и упиваться своим одиночеством. И я так рад видеть, что твои отношения с Вильгельмом не стали хуже, вовсе наоборот! Я улыбаюсь, когда ты улыбаешься ему, и ненавижу себя за то, что почти возненавидел вас. Да, я думал, что больше никогда не напишу тебе. Я представлял, что в моей жизни тебя больше никогда не будет. Я слонялся по вашему городу, думая, как вы будете гулять тут вдвоем, стоит мне уехать, и ни разу не вспомните меня! И я так злился на твою просьбу приехать снова, на твои глаза, на твой голос, потому что они вызывали чувство вины, а виноватыми мне хотелось видеть вас.              Мария побледнела. Непривычное выражение растерянности, почти ужаса, исказило ее черты, и Дмитрий мысленно вздрогнул: он напугал ее, она убежит и этот разговор больше никогда не повторится! Но Мария оставалась рядом, неподвижная, бездыханная, но, как и прежде, преданная.              — И я столько раз обманывал тебя. Я говорил, что ищу редкие книги, подарки девочкам, гуляю с Анастасией, посещаю салоны людей, которых уважала ты, а сам просто сбегал. Я тратил все деньги в ресторанах, которые выбирал Феликс, или встречался с Даниилом, который всегда заказывал отвратительно дешевые вина, и сам платил по счетам. Или со всеми. Или мы звали Анастасию и собирались на Мойке. Я искал оправдания, каждый раз новые, потому что знал, что ты бы стала меня осуждать. Я так не хотел твоих укоров, но, видимо, так хотел врать!              Мария поджала губы, и Дмитрий неожиданно осознал, что ни разу не задумался о том, какого ответа, какой реакции ждет в ответ на свое откровение. Но было уже слишком поздно отступать.              — И я врал даже в последнее время. Я не хотел беспокоить тебя, но в итоге снова лгал: о себе, о своем здоровье, о жизни. Когда Николая убили, я был на Мойке, я хотел видеть его и поддержать Феликса, но снова потерял сознание. И все лето меня мучили боли и кошмары. Я виноват в смерти Николая, потому что разговаривал с ним накануне дуэли и еще мог отговорить! Он ведь мне верил… Но я не сделал ничего. И я был виноват, я больше всего на свете хотел просто исчезнуть из жизни всех людей, кому принес и принесу несчастия. И от всех этих мучений передышками были только визиты к Распутину: я никогда не пойму, что и как он делал, но рядом с ним моя душа и мое тело успокаивались. А стоило ему отойти на шаг, как я снова ненавидел себя еще и за то, что сижу в его комнатах, говорю с ним и прошу о помощи.              Мария дрожала. Для нее, такой сильной, такой храброй, правда оказалась слишком откровенной. Кому-нибудь стоило заткнуть ее уши и прижать к груди, не давая ни единому слову дойти до цели. Но было поздно. А Дмитрий уже был не тем, кто должен ее утешать.              — Феликс простил меня. Он принял меня несмотря на то, что я натворил. И я поклялся больше не ходить к Распутину. И я клянусь тебе: я так устал от лжи! Я не хочу! Не хочу врать тебе ни о себе, ни о своих чувствах, ни о жизни, потому что… Я говорю все это, потому что если ты будешь любить не меня, а мой портрет, картинку, которую я буду рисовать в формальных письмах, то у меня не останется совсем никого.              Плескалась вода. Облака, редкие, похожие на первый тающий снег, то набегали на изгиб месяца, то снова обнажали его, как причудливый клинок. Тянуло холодом. На острове, к которому они пристали, шумели птицы. И кто-то ходил под палубой, отмеряя тяжелыми шагами тесноту помещений.              Дмитрий отдернул руки и опустил голову, чувствуя себя измотанным и пустым. Он высказал все, хоть и планировал сказать больше, но теперь в голове, как и на сердце, не осталось ничего, кроме пульсирующего пространства, наполненного ничем. Там не было сожалений или чувства вины, не было волнения и страха, будто он сам весь превратился в олицетворение этой правды, приверженцем которой неожиданно стал. Ну вот и все. Мария может дать ему пощечину и уйти, превратив их путешествие во второй акт трагического спектакля, и будет права. Как эгоистично было заводить этот разговор на яхте, с которой никому из них не сбежать.              Или Мария может закрыть лицо руками и сквозь зубы отчитать его, как в детстве, чтобы после наивно попросить больше никогда так и не делать и поверить ответу              Сцена затягивалась. Будь это кто-то другой, Дмитрий ушел бы первым. Но с кем-то другим этого произойти и не могло.              Чаша покачивалась, ожидая, что наполнит ее, разочарование и обида или радость любви. Ответа не было. Дмитрий растерянно подумал, что был все же не до конца прав. Ведь если Мария отвернется от него, у него все ещё будет отец, Алексей и девочки, Анастасия и друзья. Неужели они так мало значат? Нет, конечно, это не так. И Дмитрий любил их всем сердцем. Но кем он станет, если Мария больше не будет на его стороне?              Что ж, в таком случае это будет, да, новая жизнь, но чужая. Не его. Все, что Дмитрий знал о себе и мире, сосредоточено в этих печальных серьезных глазах, из которых он осмелился исторгнуть слезы. Все его существование было пронизано присутствием и поддержкой сестры. Так что с ним станется без нее?              А что уже сталось с ней? С той, кто в единый миг узнал в родном брате лжеца, лицемера и почти убийцу? И почему никто не подумал о ней, так неожиданно и грубо лишённой единственной нити, ещё протянутой в родную страну?              Мария вытянула руку. Блеснули браслет и нежное золото обручального кольца. Дмитрий почувствовал на щеке холодное прикосновение ладони, но прижаться к ней так и не посмел. И теперь он чувствовал себя куклой, мраморной статуей, безразличной к нежности живого.              — Бедный мой, — Мария улыбнулась сквозь слезы, срывающиеся с ресниц. Губы у нее дрожали, и каждое слово рождалось в неловких, комичных муках. — Ну почему, почему ты такой, Митя?       Он зажмурился, не шевелясь, но впитывая едва уловимое тепло руки и голоса всей кожей и каждой струной опустевшей души. Это выглядело, как прощание или прощение. И Дмитрий не смог бы решить, что разобьет ему сердце быстрее.              — Я люблю тебя.              И было так сложно не заглянуть в ее переполненные глухой тоской глаза и не проклясть себя за всю причинённую боль. Дмитрий перехватил ее руку, несмело целуя запястье, и замер. Никогда еще Мария не была так столь холодна к его любви и его слезам.              — Я люблю тебя, — повторила она твёрже, как повторяют судебный приговор сумасшедшему или его матери. — И всегда буду любить тебя, Митя. И благодарна тебе за твою честность и твою любовь. Но ты же понимаешь, что всё это слишком непросто, да?       Он горячо кивнул. Мария улыбнулась уголком губ.       — Тогда ты понимаешь, что я ничего не могу тебе ответить или пообещать. Мне…обидно и страшно, но я хочу тебе верить.       Она осторожно высвободила руку и сделала шаг навстречу, прижимаясь к груди.              Плескались волны. Толстый месяц снова скрылся за хрупким облаком, растянутым, подобно хлопку.              Дмитрий, не зная, куда уместить непослушные, слишком длинные руки, обхватил сестру за плечи, уперся подбородком в стянутые волосы и закрыл глаза. Чаша покачнулась в последний раз, но он и сам не мог разгадать, что текло в нее, вязкое и теплое. Напоминающее те самые дурманящие чары Распутина. И все же это было совсем иным.              Жалела ли Мария о том, что уехала? Жалела ли, что была слишком или недостаточно заботлива? И жалела ли и его, своего брата, потерянного в сомнениях и наивных глупостях?              — Когда ты успел так вырасти?       Дмитрий усмехнулся и неопределенно мотнул головой. Он и сам не заметил. Совсем скоро наступит осень, и исполнится ровно год с тех пор, как все это началось. По крайней мере, Дмитрий пока что узнавал себя в зеркале, все остальное неважно. Где-то внутри он все еще был тем ребенком, который рассматривал гостей из-за плеча сестры и дергал отца за рукав, умоляя почитать ту самую потрепанную книжку с верхней полки. И, может быть, хоть пару раз он все еще сможет к нему вернуться. В такие моменты, как этот.              — Я и не вырос, — пробубнил Дмитрий и уткнулся куда-то в шею, — неделю назад опять четверть часа ждал, пока принесут лестницу, чтобы достать словарь.       Мария мягко рассмеялась.       — Мой маленький-маленький братец.