XXXIX. Любовь и искупление
18 марта 2022 г., 18:00
Высшее счастье жизни — это уверенность в том, что вас любят; любят ради вас самих, вернее сказать — любят вопреки вам.
Виктор Гюго
Август 1908 год Королевство Швеция
— Получается, ты спас мне жизнь, — задумчиво заметил Вильгельм. — Я бы не говорил столь громких слов, — Дмитрий растерянно улыбнулся и поежился. — Он…не представлял опасности. Вильгельм насмешливо вскинул бровь. — Я имею в виду, когда он кинулся на меня… Я ничего не сделал. Он сам отпрянул и почему-то заплакал. Мне кажется, — Дмитрий усмехнулся, — его изморила битва с тобой. Вильгельм хмыкнул. Конечно, на самом деле никакой битвы не было. Он не смог должным образом защититься, и если бы Дмитрий не отвлек нападавшего вовремя, то одному богу известно, чем бы кончился этот поединок. Наученный фехтованию и стрельбе, принц оказался не готов к столь подлому нападению из-за спины. К нечеловечески сильной хватке и к всепоглощающему ужасу, парализующему мысли. Впрочем, едва ли Дмитрий показал себя лучше. Ему просто повезло. — В любом случае, спасибо, — Вильгельм снова опустил взгляд в дневник, заполнением которого занимался с того самого момента, как отпустила боль в раненной руке. Им повезло, что ничего серьезного не было: принц всего лишь наткнулся на какой-то обломок ветви, который вошел в плечо и застрял там. Хотя поговорить с придворным врачом, вернувшись на берег, все же придется. На борту не было людей, основательно изучавших медицину. Дмитрий кивнул в знак благодарности, все так же не чувствуя себя ни спасителем, ни человеком, достойным хоть каких-то громких слов. С каждой минутой он помнил о произошедшем все меньше, будто память методично избавлялась от всего того, что могло вернуться в ночных кошмарах, только один образ горел по-прежнему ярко: глаза. Глаза, следящие за каждым шагом и вздохом Дмитрия, куда бы он ни направился и чем бы ни занял руки. Иногда ему даже казалось, что, оглянувшись, он снова увидит их. На обескровленном грязном лице, по обе стороны от отсутствующего носа. Конечно, глупости. Но Дмитрий ничего не мог с ними поделать. И только ждал, пока время залечит эти незримые раны. А в компании людей, пусть даже матросов или Вильгельма, было проще. Все страхи отступали. — Зато ты победил, — заметил Дмитрий чуть погодя. Вильгельм обернулся через плечо, оглядывая его с неким взволнованным недоумением. Уж не повредил ли Великий князь голову? — Я ведь ничего не принес. — Да, — он улыбнулся. — Но тебе хотя бы удалось подстрелить… Они обменялись короткими смешками, и Вильгельм опять вернулся к записям, до крайности занимавшим его. Вся его немногословность и замкнутость должна была, верно, служить вполне однозначным сигналом: я хочу побыть один, оставьте меня. И Дмитрий считывал его прекрасно, но выполнить не мог. Там, за дверью, на палубе, его ждала взволнованная Мария. Когда Дмитрий и Петер втащили Вильгельма на борт яхты, они первым делом принялись обрабатывать его рану. Потом разговаривали: решали, что делать с этим небезопасным местом и стоит ли осмотреть остров еще раз при свете дня. Потом Дмитрий повел Вильгельма в каюту, чтобы уложить спать (как видно, безуспешно). А Мария все так же наблюдала за всеобщей суетой со стороны. Разумеется, что-то она все равно услышала и поняла, но полная история… Кажется, ее знал только Дмитрий. Да и он уже начинал забывать, то ли с сожалением, то ли с огромной радостью. Но другого выхода не было. Не стоило злить Вильгельма, уж точно не теперь, когда ему требовались все силы, чтобы как можно быстрее заживить рану. Дмитрий попрощался с ним, пожелал доброй ночи и собрался выходить, когда вдруг услышал приглушенный голос: — Передай Марии, что со мной все в порядке. Вероятно, я уже усну, когда она спустится, так что поцелуй ее за меня и извинись за беспокойство. В ответ Дмитрий мог только растерянно кивнуть. Подумать только. Он и представить не мог, что в их отношениях находится место настолько глубокой нежности. С другой стороны, откуда ему было знать, что есть нежность и когда ее следует называть глубокой? Что-то неуловимо тоскливое коснулось сердца, а потом Дмитрий наконец покинул каюту и взбежал по узкой лестнице на палубу. Мария словно и не ждала его. Она стояла, опершись на перила, смотрела на воду, и ветер играл с ее растрепанными за этот безумный вечер волосами. Широкие белые ленты едва-едва держались на нескольких жидких прядях. Дмитрий стянул их одним и прикосновением и протянул сестре, стоило ей обернуться, чтобы проверить, кто осмелился на такую наглость. Но Дмитрию было дозволено все. Он вложил ленты в раскрытую ладонь и встал рядом. — Вильгельм просил передать, что чувствует себя нормально и извиняется за беспокойство. Мария едва заметно дернула головой, показывая, что его слова были услышаны, однако, похоже, они не имели для нее почти никакого значения. И был ли вообще смысл говорить о самочувствии, когда она лично видела следы крови на порванных рубашках и на полу? Дмитрий мог бы сказать, что все это несерьезно и заживет раньше, чем наступит осень, но и это было неважно. Марию интересовало, как вообще ее муж, хороший охотник и здравомыслящий, даже чересчур, человек, оказался в подобной ситуации? И почему в разговорах ее брата, образованного и воспитанного князя Российской империи, и моряка, служащего королевскому дому, то и дело проскальзывало странное «этот человек» или, более того, просто «этот»? — Я не знаю, что произошло, — начал Дмитрий после недолгой паузы. Мария повернула голову и вопросительно нахмурилась. — Мы разделились, но вскоре Вильгельм отыскал меня, и мне показалось, что его что-то напугало. Или кто-то. Но он сказал, что ему только что-то померещилось, и мы вместе решили забрать кролика, которого он подстрелил. Если честно, я все еще не понимаю, почему Петер не вышел на наши следы раньше, но тогда, там, неподалеку от места, где Вильгельм охотился, мы наткнулись на человека. На человека! Если в нем осталось еще хоть что-то от этого слова, равно гордого и низменного. Одни философы называют человека венцом Божьего творения, другие — сосредоточением греха, порока, но в этом существе не было ни того, ни другого. Только голый инстинкт, бесконтрольный и глупый. Дмитрий до сих пор задавался вопросом, зачем ему нужна была их смерть. Неужели он оголодал настолько, что не мог совладать с мелким зверем, но был достаточно безрассуден, чтобы кинуться на человека? Или то была лишь попытка защитить свою территорию? Или пустая ярость, как у бешеного пса, бездумно ищущего пристанище обнаженным клыкам? Дмитрий рассказывал о нем сестре и чувствовал, как становится легче. Как быстрее прежнего тает в мыслях будоражащий образ и остаются только вопросы, бесполезные в своей абстрактности. С каждым его словом Мария мрачнела, но молчала. На счастье, рассказ был достаточно коротким, чтобы тревога ее улеглась, не успев набраться мощи для взрыва. — Кто бы мог подумать, — только и выдавила она, замершая от волнения и тихого возмущения. Дмитрий знал, о чем сестра думает: в ее власти было остановить их, не допустить трагедии, может, она и вовсе обвиняла себя в произошедшем. Дмитрию это было хорошо знакомо. Он стиснул ее ладонь и ободряюще улыбнулся. — Никто. Кому расскажешь… Я бы не поверил в подобную историю! Она могла бы случиться, отправься мы в плавание к берегам Африки, но здесь… Я начинаю думать, что мы просто решили попробовать незнакомых ягод или сорвать для тебя незнакомых цветов, а теперь не помним этого! Знаешь, — Дмитрий, смеясь, почти захлебывался своей выдумкой. Весь лес, иссиня-черный, безмолвно хранящий жуткие секреты, вдруг представился декорацией детской сказки. Вот-вот где-то пропоет птица Сирин, и распустится цветок папоротника, и послышится мелодия свирели, и промелькнет еще силуэт-другой. Ведь так ему думалось с самого начала. Казалось. Чувствовалось изнутри, там, куда не добирался безотчетный страх: — На секунду я решил, что схожу с ума и что там вовсе никого нет. Или есть, но…какое-то неживое или ненастоящее. Мария посмотрела на него обеспокоенно, будто Дмитрий и в самом деле обнаруживал следы безумия, тяжкой болезни. И он успел пожалеть, что сознавался в своей фантазии, но улыбки так и не скрыл. В другое время ему бы и в голову не пришло делиться этим, но теперь… Теперь Мария ничего не могла изменить в его жизни. Ещё неделю-полторы, и они расстанутся вновь, окажутся в милях друг от друга, и Дмитрия не будет мучить ее печальный и взволнованный взгляд. Она не будет озабоченно заглядывать ему в глаза в поисках признаков болезни, не будет засматриваться на вывески аптек и визитки докторов. И сама, должно быть, будет вспоминать о нем, лишь разбирая почту — в короткий утренний час между пробуждением и завтраком. А сказать кому-то хотелось. И кому, как не ей, любящей и нежной, той, которая читала ему сказки и гладила по голове, одним поцелуем прогоняя прочь всех монстров и чудищ, спрятавшихся в темных углах. Ведь Мария и сама совсем недавно с трепетом и восторгом читала «Светлану» и в темноте, наслушавшись рассказов экономки, боялась ходить мимо зеркал. Что может быть лучше сна и фантазии в борьбе с явью и жестокостью памяти? Мария выдохнула. — Я больше никуда вас не отпущу, — пробурчала она, отворачивая голову. Дмитрий мягко рассмеялся: он понимал ее беспокойство, как понимал и то, что и сам бы чувствовал себя неважно на ее месте, но ничего поделать не мог. Настанет следующий день. Они пристанут к следующему острову, и вечером Дмитрий и Вильгельм первыми сойдут на берег, чтобы снова за розжигом костра зачать перепалку. Разве что охоту все же придется отложить. Сейчас у Дмитрия слишком большое преимущество. Мария прижалась крепче, тревожа ссадины под одеждой, которые Дмитрий до сих пор не осмотрел, и уместила голову на его плече. Ветер бросил растрепанные волосы ему в лицо, к губам и носу. Фыркнув, Дмитрий отвел пряди рукой и закрыл глаза. Ночь была тихая. Только теперь усталость навалилась разом на все члены, и впору было уснуть прямо так: стиснув перила да подставив лицо ленивым прибрежным ветрам. Не хотелось ни шевелиться, ни есть, ни дышать, ни просто быть — только спать, падать в бесконечное забвение сна и позволять ему играть, как с марионеткой, с оставленным немощным телом. Дмитрий зевнул. Глаза слезились. И будто в насмешку знакомой болью прострелило виски. Ее не было так давно, что Дмитрий уже посмел надеяться на свое долгожданное освобождение. Он поднял руку (и невозможно оценить, сколько сил ему понадобилось на этот жест), потирая лоб. Спасибо, что не заметила Мария. Словно она в самом деле уснула под стук волн и дыхание брата. Однако не прошло и минуты, как она открыла глаза, Дмитрий краем глаза приметил этот взмах ресниц и первое неуверенное движение губ, и произнесла одно единственное «спасибо». — За что? — За честность, — она улыбнулась. — Ты не попытался соврать, не попытался приукрасить эту сцену. — Приукрасишь тут, — усмехнулся Дмитрий, указывая кивком на матроса, дежурящего с ружьём в руке. Вряд ли, конечно, им что-то угрожает, но решено было сразу: говорить всем, в том числе и Марии правду, потому что ложь защитить не сможет. Скорее, наоборот. Мария легко передёрнула плечами и выпрямилась. В ее глазах мелькнуло что-то озорное, так что Дмитрий даже смутился. Для веселья не было видимых причин. — Если бы ты хотел, ты бы смог что-нибудь придумать. У тебя всегда была хорошая фантазия! — она улыбнулась ещё шире, и так же неожиданно, как недавно оживилась, замерла. Застыли черты по-прежнему радостного лица. Как у фарфоровой куклы с пухлыми холодными губами. Мария подняла руку, ее взгляд, нежный и печальный, с блестящими на ресницах то ли звёздами, то ли слезами смягчился, и стал до того мягок, что почти больно было видеть его. — И я бы поверила тебе, Митя. Потому что всегда буду верить. Что бы ты ни говорил, ни делал — не смогу иначе. Дмитрий сглотнул судорожно и прижался щекой к ладони, застывшей у его лица. Последние дни казались ему спокойными и безмятежными. И, как и всегда, как каждый прошлый день и час их жизни, Мария была с ним добра и ничем не выказывала ни обиды, ни задумчивости. И Дмитрий наивно посчитал себя прощенным. Он видел в ней совсем знакомую, совсем родную любовь и не предполагал абсолютно, что в любой момент она могла проиграть нанесенной им ране. — Прости меня, — пробормотал Дмитрий без отчаяния, а скорее растерянно и отрешённо. Мария покачала головой. Улыбка ее, выдавленная сквозь слезы, теперь это было совершено ясно видно, стала шире, трогательнее. Дмитрий сам почти готов был плакать. — Прощаю. Всегда прощала и буду, — Мария обозначила это с твердой, властной уверенностью и отстранилась. Наверное, их видели. Это не было важно. Но Дмитрий все равно чуть смутился и бросил взгляд Марии за спину: матрос, обняв ружье, спал, упёршись в дуло пухлой щекой. Она обернулась тоже, спящему матросу улыбнулась умиленно, совершенно по-женски, и вновь посмотрела на брата. Как странно и страшно было видеть, что никто из них за это лето не изменился, разве что в мелочах. Переживания весны, болезни лета не состарили их, но отчего-то стали умнее и глубже взгляды и тише голоса. Еще не до конца оправившийся от недуга и изможденный сегодняшней сказочной битвой Дмитрий казался бледнее и тоньше самого себя и в том наоборот лишь больше походил на ребенка. И почему-то на дядю. Мария наоборот приобрела какую-то новую царственность, которой не обладала дома, но здесь она, среди самых близких своих людей, отступала, и Дмитрий видел свою сестру, не больше и не меньше. Ту девочку, ради которой он совершил бы подвиг и в детстве, и сейчас, и за которую, кто знает, пойдет на смерть спустя года. Потому что больше никого. Дмитрий улыбнулся сквозь подступившие слезы. Всего лишь усталость: она всегда делает людей чуть сентиментальнее, чуть ранимее, чем они есть или, по меньшей мере, хотят быть. Он сжал ладонь сестры, чувствуя, как впиваются в его собственную руку не слишком дорогие, но изящные кольца, и склонил голову, целуя ее висок, прикрытый жесткими от ветра и соли волосами. Конечно. Им стоило вырасти, и пусть вся Европа видит и восхищается: Великий князь с ружьем на гнедом коне и Великая княгиня с благородным и благодарным взглядом королевы на шведском престоле. Но пусть это останется снаружи, в том мире, из которого они с детства привыкли сбегать хоть на пару часов. Той ночью, как ни странно, кошмары Дмитрию не снились, пусть он и был к ним совершенно готов; похоже, впечатления, цепляясь друг за друга, закрутились в нем настолько, что слились в единое пространство, будто собранный в призму хвост радуги, и залили все его сознание успокаивающим стремительным ничем. И на утро, разбуженный голосами матросов, уже раздающимся с палубы тихим смехом сестры, Дмитрий почти не помнил ни о чем. Он не вполне осознанно провел пальцами по бурым пятнам на порванной рубашке, сокрушаясь, вздохнул и сунул ее на дно чемодана, словно планируя еще однажды надеть. Поднялся на палубу, пожимая руку Вильгельму, спрятавшему свое увечье в свободный рукав плаща. Он был сдержан, немногословен, неохотно шел на физический контакт. В целом, вел себя, как всегда. Яхта отчалила, пока накрывали завтрак. Остров, заросший зеленью, неприветливый, словно все ещё спящий, оставался по левому борту. И только когда он почти совсем растворился в лёгком утреннем тумане, Дмитрий вскочил с места и, выбежав из комнаты, едва не перелетел через ограждение. Даже матросы не успели бы его поймать. Он устоял чудом и застыл, вглядываясь в синеватую дымку горизонта. Что он хотел увидеть? Почувствовать? Услышать? Бог знает. Или Дьявол. Дмитрий просто поддался необъяснимому порыву, который было бы сложно назвать даже чувством. Остров становился все меньше, неподвижный, едва ли существующий, а потом скрылся совсем. Несколько минут ещё по привычке воображение рисовало его грубые очертания, но потом сдалось. Горизонт был пуст. Какие-то земли виднелись справа и слева, чуть в стороне, и вот, совсем близко, но это было уже не тем. Дмитрий отстранился. Глупое чувство затапливало и смущало его. И к чему был нужен этот порыв? Он опустил голову. Вода была темная, но там, где на гребни волн попадали солнечные лучи, она становилась светлой, почти белой. И в этот самый миг Дмитрий, будто только теперь проснувшись, вспомнил голубые глаза, ввалившиеся в прокаженный череп. И улыбку, изуродованную белой пеной слюны, и скрюченные пальцы, и голос! Как он мог забыть этот стон и крик, так похожий на человеческий, самый обычный и самый живой?! Но глаза, больше всего поражали они, чистые, кристальные, как сошедшие со страниц книг. Дмитрий отвернулся, прижался спиной к заграждению и закрыл руками лицо, но образ стал только ярче. Какая нелепость, он все же стал жертвой этого существа, но не вчера, а в этот самый миг, когда откликнулся на прощальный зов чертового острова и позволил себе вспомнить. Дмитрий хотел звать на помощь. Казалось, этот портрет намертво въелся в сам зрачок, чтобы насмехаться, чтобы видеться поверх каждого пейзажа и каждого родного лица и чтобы не было больше спасения нигде. Кошмар, совершенный кошмар. Существо, созданное самим Адом. Дмитрий был готов упасть на колени и закричать, забыв про честь, про мужество и отвагу. Ему нужен был врач, Лада, Распутин — кто угодно. И тогда все прекратилось. Дмитрий с долей удивления отнял руки от лица и посмотрел на часы. Вечность его муки уложилась в пару минут. По правую руку уже оказался юнга, с чудовищным акцентом выговаривающий свое «Вам нужна помощь?», «Вам нехорошо?», «Помощь!». Дмитрий осторожно отстранил его и обернулся через плечо. Гонимые ветром, волны мерно покачивались на всем протяжении водного пространства. Он отослал юнгу прочь, вцепился в перила и тихо рассмеялся. Рассказать кому… Он думал о голубых глазах и визгливом крике, и сердце сжималось от жалости и чувства вины. И больше не было ничего. Дмитрий вернулся в зал, где уже подали чай, занял свое место и на вопросительный взгляд сестры ответил лишь: «Мне нужно было подумать». Она улыбнулась как-то печально и вместе с тем очень тепло, кивнула и повернулась к Вильгельму. Он снова писал что-то в своей тетради, может, и не заметил, что Дмитрий уходил. Интересно, если спустя много лет ему придет в голову издать свой дневник или переработать его в мемуары, вырежет ли он эту ночь из него так, как она теперь выпадала из памяти, застревая в ней лишь кусочками ненадежных образов. К концу путешествия они и сами не поверят, что всё это было, а не нарисовалось воображением в темноте и тишине ночи. Строго говоря, Дмитрий уже был не слишком в этом уверен. Тем и лучше.
