Из света и тени

И, пока пьянеют нарциссы, Я кривляюсь, крутясь и звеня… Но в тени последней кулисы Кто-то плачет, жалея меня.       

Александр Блок

1 января 1909 год Российская Империя, Санкт-Петербург

      Все было очень плохо. Упомянутый Даниилом тесный круг состоял из полутора дюжин человек, с которыми Дмитрий был едва знаком, и среди них, разумеется, не было ни Феликса, ни Лады, ни кого бы то ни было, кроме Анастасии, запертой строгим взглядом родительницы. Весь вечер она почти не ела и не пила: придерживала бокал одной рукой да украдкой оттягивала на шее кулон. Впрочем, к удовольствию Дмитрия, не только они не находили себе места в компании: большая часть гостей оказалась служителями искусства — малоизвестные актрисы, непризнанные поэты, дуэт бродячих музыкантов, которые лишь случайно не успели к зиме перебраться на юг Империи, художники, даже Август — и Василий Безногий в этой разношерстой компании смотрелся дико, точно ворон, запущенный в клетку к райским птицам.              В другой день и в другой обстановке Дмитрий с удовольствием бы уделил внимание всем этим людям, талантливым и свободным, пусть и по большей части бесчестным, под стать хозяину вечера; но этот вечер был отдан ревущей в жилах тоске по другу, которого, видимо, никогда и не было. Или по собственным мечтам о нем. А Даниил будто и не замечал неловкости за столом и с непривычным возбуждением декламировал чужие стихи, заставлял актрис петь и вовлекал всех вокруг в ядовитый спор о страдании в искусстве. Юный князь был до пошлости пьян, но его публика не имела ничего против.              Дмитрию становилось все более тошно. Хуже всего было осознавать, что пройдет месяц-другой, и он опять обнаружит причину простить Даниила. Их встречи будут по-прежнему напоминать о всех ссорах, но Дмитрий снова разучится от них отказываться. Присутствие Даниила пронизывало жизнь Великого князя насквозь: они видели друг друга несмышлеными мальчишками на детских балах и жаловались друг другу на быструю музыку, случайно встречались на московских улочках и, забыв про учителей и камердинеров, склоняли головы в торопливом добродушном разговоре; в Петербурге тень Даниила тоже всегда была рядом, и каждый раз при мысли о нем душу разрывали противоречия. Точно не было никогда такого человека как Даниил Соломерский, а был целый полк слишком разных людей.              В конце концов, Дмитрий не выдержал. Он допил свой бокал шампанского, извинился и вышел в соседнюю комнату, делая вид, что не хочет курить в столь тесном помещении, где дым бы тут же запутался в высоких прическах и летящих кружевах. К счастью, за ним никто не последовал, и Дмитрий смог вытянуться на софе, откинув голову и едва ли не зевая. Мысли путались в голове. О, если бы Лада все же приехала! Может, она способна определить, что происходит, почему Даниил иногда точно сходит с ума и все на свете портит? Дмитрий горько усмехнулся и закрыл лицо рукой.              И все же уснул. В следующий раз Дмитрий открыл глаза, когда у окна рядом с софой незнакомая ему женщина пыталась поджечь папиросу. Видно, отсырев, она все никак не хотела загораться, так что через минуту или две ее пришлось вернуть в портсигар, от досады поджимая яркие, почти красные губы. С минуту, пребывая где-то между забытьем сна и явью, Дмитрий неподвижно наблюдал за ней, а затем вскочил на ноги. Женщина резко повернулась. Ее ледяной взгляд скользнул снизу вверх, точно давая понять: уж лучше бы было и дальше притворяться спящим, чем исподтишка следить за ней. Но в следующий же миг ее недовольство сменилось надеждой. Она взмахнула портсигаром, как веером.       — Ваше Императорское Высочество, у вас не найдется…?       — Не курю, — честно ответил Дмитрий. И сдержанно ответил улыбкой на вскинутые от удивления брови незнакомки. Этого было достаточно, чтобы все объяснить. Какое-то время она еще смотрела на него, а потом повернулась к окну и снова достала спички. На этот раз ее старания увенчались успехом, и она жадно затянулась дымом. На бумаге остался след от стершейся с губ помады.              — Что, первый раз на собраниях Соломерского? — спросила женщина через некоторое время. Каждое ее тяжелое хриплое слово вырывалось из горла вместе с дымом.       Дмитрий покачал головой. Снегопад усилился, и на улице не было видно ничего, кроме стены белых хлопьев и тусклого фонарного круга.       — Нет. Мы давно знакомы. Еще…       — Да, — перебила женщина и снова подарила папиросе свой долгий поцелуй прежде, чем продолжить: — Но на его приемах я вас раньше не видела. В обществе о вас отзываются как у человеке высокой чести и морали, и вдруг — у князя Соломерского, — она помолчала, Дмитрий так и не нашелся с ответом, и отрывисто, будто бы со скромностью добавила: — Забавно это.              Забавно? Александра Федоровна, например, находила его отлучки вопиющими. Будь ее воля, она бы, наверное, заперла Дмитрия в его комнатах и никогда больше не позволила выходить из дворца и ставить под сомнение достоинство Романовых и царской семьи в особенности. Но пока что везло: доверие Николая к любимому брату было сильнее.              — Я не буду лгать, что полностью одобряю выбор гостей, но в остальном не вижу ничего предосудительного в вечерах князя, — ответил Дмитрий. Кто бы мог подумать, что ему придется оправдывать Даниила и его злосчастный «тесный круг». Вот это уже было по-настоящему забавно, и, похоже, понимал это не только он: незнакомка беззвучно рассмеялась — только колыхнулись ее широкие круглые плечи да зазвенели серьги.       — Вы не знаете, кто я, верно, Ваше Императорское Высочество? — его титул перекатывался на ее устах, как камнепад или железнодорожный состав. Дмитрий никогда не любил излишне официального к себе обращения, но она заставляла его звучать еще хуже, еще грубее, еще…деспотичнее.       — Увы, не имею чести.       На этот раз женщина запрокинула голову и засмеялась во весь голос.       — Чести?! — она снова посмотрела на Дмитрия, приняла какое-то решение и улыбнулась, протягивая свободную руку для поцелуя. Незнакомка произносила свое имя, смаковала, как нежнейший фрукт, а Великий князь сдержанно целовал ее затянутую в перчатку ладонь, вдыхая крепкий запах табака и духов. — Маргарита Герман, певица. Впрочем, в юности меня знали как Марусю Немцеву, — Дмитрий уже выпрямился и украдкой рассматривал эту женщину: крупная, почти неподвижная, с испещренными ранними морщинами лицом и бесстрастными глазами, она мало походила на тех певиц, которых он наблюдал в театрах или кабаре. В них жизнь и страсть искрились насквозь, в ней же искрилась только плохо скрытая скука. — Мы познакомились с Даниилом на излете карьеры моей Маруси, — она дернула уголком губ и то была то ли улыбка, то ли гримаса боли, — и ночь, ставшая для него первой, была моей последней.       Маргарита замолчала, отвернулась к окну и мизинцем стряхнула пепел. Дмитрию потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем она говорила. А затем осознание поразило его и заставило распахнуть глаза и сделать вдох. Но не отшатнуться, нет, и уж точно не испытать отвращение. Не к ней. Скосив взгляд, женщина наблюдала за его преображением и прятала улыбку в мелких облачках полупрозрачного дыма.              — Не стойте на ногах, Ваше Императорское Высочество, это не последняя сигарета, а я, как вы понимаете, не та женщина, в присутствии которой мужчины вскакивают на ноги, чтобы потом упасть на колени, — она жестоко усмехнулась. Дмитрий не шелохнулся. Конечно, в том, как Маргарита держалась было больше развязности и свободы, чем обычно позволяли себе дамы из высших кругов, но и в образе грешной девчонки с улицы ее едва удавалось представить: она знала себе цену, и цена эта не ограничивалась жемчужными бусами и золотыми кольцами и была достаточно велика.       Дмитрий нервно облизнул губы, присматриваясь в полумраке, не показалось ли ему, что в Маргарите, или Марусе, еще было так много фовиской красоты и благородства.       — Вы певица.       — Кабацкая, — она выдохнула из легких остатки дыма, обернулась к оставленной на карточном столе пепельнице, а потом закурила еще. — Вы ищете мне оправдания?       В последних словах отчетливо послышалась угроза, так что Дмитрий поспешил качнуть головой. Вовсе нет, Маргарите не нужны оправдания, потому что едва ли она в чем-то виновна. Ей не нужна даже жалость, привычная спутница девушек ее круга, она будет наихудшим оскорблением. Заметив растерянность Великого князя, Маргарита фыркнула, выталкивая дым, и отвернулась. Конечно, она не знала, что Дмитрий просто не мог презирать девушек и женщин, что выступают в кабаках — откуда? А впрочем, кто знает, может быть, она пару раз встречала в темноте за сценой или у двери гримерной ту, которая навсегда определила его взгляд.              — Будете? — должно быть, задумавшись, Дмитрий так и не оторвал взгляда от ее пальцев, лишь чудом удерживающих папиросу, тонкую, длинную — он никогда не видел, чтобы мужчины курили подобное. Но отказался не поэтому.              — Где вы выступали? — Дмитрий все же сел, и Маргарита неожиданно последовала его примеру. Она одной рукой отодвинула стул и опустилась на него боком, опершись на спинку локтем и закрыв глаза, точно предпочитая разговору несколько минут сна. И все же через полминуты ответила, и пока она говорила, перечисляя названия заведений, в которых Дмитрий никогда-никогда не бывал, он пытался различить в ее лице черты той страшной грязной жизни, которую вела несчастная Маруся. И ничего не видел. Разве что эти морщины? И эта скука не от того, что гости скверные, а от того, что жизнь показала ей себя со всех сторон и не оставила ничего непознанного, ничего, чтобы поразить напоследок.       — А вы для чего интересуетесь? Желаете, чтобы к вашей репутации возникло еще больше вопросов?       Дмитрий нахмурился, предпочтя промолчать. Превозмогая усталость и вечное чувство вины, он всегда сопровождает Николая во время его благотворительных визитов, иногда из собственных денег отсылает небольшие суммы знакомым творцам, вроде Августа, или приютам и совсем скоро поступит в кавалерийское училище и точно станет одним из лучших, в высшем свете, в официальной обстановке он всегда соблюдает этикет, поддерживает любой разговор, в конце концов, ходит в церковь, так почему же люди должны обращать внимание на что-то еще?              — Зачем вы рассказали мне о себе? — спросил Дмитрий. — О своем прошлом?       — А почему я должна это скрывать? — Маргарита удивленно вскинула тонкие брови. — Не вызовите же вы немедленно жандармов, чтобы отправить меня в острог? А если и так, то черт с этим.       И она снова замолчала, выплюнув свое «черт» так безразлично и устало, как если бы действительно совсем не беспокоилась об этом. Дмитрий боялся, что так оно и было.              Пожалуй, отсутствовать так долго гостю уже просто неприлично, но из-под двери тонкая полоска света тянулась, как насмешка, в ней не было совсем ничего хорошего. Там, в этом царстве буйства красок, была Анастасия — самый яркий и самый незаметный цветок на всем пестром до пошлости полотнище. И все же решиться Дмитрий не мог: между громким смехом Даниила, нетрезвыми плывущими взглядами его друзей, тошнотворной какофонией из десятков духов и немолодой женщиной, заключенной в оскверненное тело, он почему-то выбирал ее: холодную глубину бесцветных глаз, насмешливый изгиб тонких губ, растрепанные черные волосы, тронутые сединой, которую она и не думала скрывать. Дмитрий находил ее похожей на ведьму из какой-нибудь особенно причудливой европейской сказки, из сказки, в которой главный герой так и не возвращается домой.              Наконец, Маргарита докурила и встала, поправляя перчатки.       — Идем? — спросила она, хитро щурясь. — Или предпочтете выждать пару минут, чтобы нас не видели вместе?       Дмитрий мысленно вспомнил лица гостей. Пожалуй, кто-нибудь из них все же мог донести до журналистов: Великий князь проводит время наедине с бывшей уличной девкой и кабацкой певичкой. Как скоро выпуск попадет в печать? Как скоро Александра Федоровна расскажет об этом Николаю? Боже правый, Дмитрий просто хотел принимать решения без оглядки на венценосного кузена и всю Россию. Он тяжело вздохнул и прикрыл лицо рукой; не нужно было видеть Маргариту, чтобы с легкостью представить, как мелко вздрагивают при смехе ее плечи.              А в следующий миг с противоположной стороны дома раздались шаги и торопливый мужской голос. Окруженный двумя лакеями, спешно стягивающими с него пальто и шляпу, в гостиной появился молодой человек лет двадцати пяти, он на ходу отряхивал от снега вьющиеся волосы, с ненавистью, свойственной всякому, кто смеет выглянуть на улицу в метель, посматривал на окна и с усилием ударял каблуками при каждом шаге, чтобы стряхнуть с обуви тающую грязь и капли воды. На секунду Дмитрий опешил: он уже и не рассчитывал встреть этим вечером хоть одно знакомое лицо, и тем более не думал, что встретит актера, но именно им был запоздалый гость. Тот самый, что играл Бранда. Тот самый, что некогда стоял на одной сцене с Юсуповыми.              — Добрый вечер, — он торопливо поклонился, инстинктивно пожал руку Великого князя, поцеловал — Маргариты, а потом кивнул на прикрытую дверь. Шум за ней за это время стал еще громче. — Сильно я опоздал, да? Все проклятые репетиции, после смерти Рокова… — и в этот момент он впервые заметил Дмитрия и отпрянул, удивленно распахивая глаза. — Неужели? Прошу меня простить… — и он, искренне смущенный своей бестактностью, поклонился еще ниже и представился: — Александр Тубянский.       — Для меня это большая часть, — Дмитрий улыбнулся, стараясь не обращать внимание на назойливую полную горечи мысль: Даниил умел чем-то привлекать к себе слишком хороших людей. — Я видел вашего Бранда.       — Ах, Бранда, — Александр отмахнулся, хотя до конца скрыть польщенное удовольствие не сумел, — это ерунда, баловство! Хоть пьеса хорошая, но что-то мы в ней… Видели бы вы Андреева! Как мы… — и он снова оборвал себя на полуслове, точно захлебнулся этим восхищенным восклицанием.       — Я видел, — не без усмешки ответил Дмитрий. Александр изумленно распахнул глаза, но почти сразу взял себя в руки, чтобы с долей хвастовства заметить:       — Некто в сером. Это был я.       Пришла очередь Дмитрия стыдливо прятать взгляд. Прошлой зимой он действительно не удержался и после первого раза побывал на спектакле еще дважды: один раз по приглашению Феликса, а второй ради успокоения собственной души и избавления от скуки. И кажется, именно в последний раз он видел Александра, хотя теперь и трудно было вспомнить: лицо героя всегда оставалось скрыто глубоким капюшоном, а голос звучал с деланной хрипотой; и бедный актер, конечно, не смел сравниться с Феликсом Юсуповым.              Но обижать его Дмитрий никак не хотел. К тому же, его Бранд был замечательным, живым, пугающим своей слепой верой и непоколебимым упрямством. Может, дело не в том, что в пьесе Андреева Феликсу не было равных, а в том, что тогда Александру не хватило опыта?              — К сожалению, на тех спектаклях, на которых мне довелось побывать, эту роль представлял другой человек, — Дмитрий в знак извинения наклонил голову. Он гадал, если известный и любимый всеми Николай был Роковым, то какое имя, скрываясь, взял себе Феликс? Притворялись ли они случайными знакомыми или сознавались в своем родстве? Увы, Дмитрий уже привык к многочисленным маскам этой семьи, но разбирался в них все еще недостаточно. Одно неверное слово и…       — А, Феликс, это же он вас приглашал, — Александр поник, но запретное имя соскользнуло с его губ с лёгкостью. Растеряв свой энтузиазм, актер только спросил, будто бы для приличия: — Но сама пьеса вам понравилась?       — Конечно. Она была великолепно поставлена и исполнена.       Александр слабо улыбнулся.       — Лестно, что нашим театром интересуются даже в царской семье. Хотя сейчас театр там… И все же я не мог и представить, — он вздохнул. — Приходите к нам ещё, пока ещё есть, на что смотреть. Прошу меня простить, — он в очередной раз поклонился и, выпрямившись, кивком указал в сторону. — Я должен идти. Но будь моя воля, проговорил бы…       И он исчез. Только хлопнула, закрываясь, дверь за его спиной, и Великий князь вновь остался наедине с Маргаритой. Вообще-то им стоило бы последовать за ним, и Дмитрий был уже готов развернуться, но краем глаза заметил, как изменилось лицо его случайной знакомой. Ни разу за весь вечер оно еще не выражало такой хитрости и такого самодовольства. Она словно только что спела свою самую удачную арию и ждала, пока ошеломленный зал разразится заслуженными аплодисментами. Но зал, в лице одного-единственного Дмитрия, недоумевающе молчал.              — Что-то не так? — спросил он и на всякий случай осмотрел себя: может, кто-то облил его вином или он испачкал рукава, когда тянулся за бокалом через тарелку.       — О, вовсе нет, просто я теперь понимаю, почему вы так мало переживаете за то, что вас уже обнаружили в моем обществе. Я послужу неплохим оправданием, да, Ваше Императорское Высочество? — она кокетливо подмигнула и, заметив, что Дмитрий по-прежнему хмур, добавила: — Не переживайте вы так! Мне не впервой, и я умею держать язык за зубами.       — Я искренне не понимаю, о чем вы, — процедил Дмитрий. Предчувствие дурного вернулось, стиснуло его с новой силой, и обнажился каждый нерв. Он позволил себе обмануться обаянием этой женщины, но был готов расплатиться, если потребуется.       — Перестаньте, — Маргарита поморщилась и взмахнула рукой, раскрывая веер. — Мне ли судить людей за их страсти. Даниил рассказал мне о Феликсе достаточно, что бы я…       — Прекратите немедленно! — Дмитрий вспыхнул. Липкое сердце с силой ударилось под скулами. — Как вы смеете?! Как вы смеете! Вы не знаете Феликса, чтобы о нем судить! Он прекрасный человек, и он бы никогда… — он замолчал; взгляд Маргариты по-прежнему смеялся. — Боже, ну кому вы верите?! Даниилу?! Он придумает что угодно, лишь бы развлечься и насмешить гостей! — Дмитрий всплеснул руками, сделал шаг назад, окидывая комнату безумным взглядом. — Он же ничего не знает о чести! Вы должны понимать! А Феликс…              — Вот как?       Даниил, за спиной которого едва успела закрыться дверь и, точно свита, высились гости, пошатнулся, неловко оперся рукой о стену и пробормотал:       — Не вы ли, Дмитрий Павлович, — имя из его уст звучало не хуже оскорбления, — говорили мне, как низко обсуждать людей за их спиной, а? Что-то изменилось? А! — он обернулся к гостям, замершим то ли в ужасе, то ли в отвращении. Дмитрий хотел бы надеяться на последнее (и неважно, кто из них отвращения вызывал больше, оба заслужили сполна), но боялся, что дело всего лишь в любопытстве. — Конечно, ведь раньше речь не шла обо мне!       Даниил сделал шаг вперед, неуверенный, дрожащий; никто не смел его остановить. Он надвигался в абсолютной тишине, как тот самый Рок, но не был ни устрашающим, ни хоть сколько-нибудь интересным: всего лишь мертвецки пьяный мальчишка, заигравшийся в римского гражданина. Дмитрий ненавидел его за эту слабость, за аромат вина, за скачущие интонации и дрожащие зрачки запавших глаз, а заодно ненавидел себя. Он скользнул взглядом по комнате: Анастасия прижимала руку ко рту и скрывала слезы, ее жених и мать стояли за спиной, удивленные и немного расстроенные, Август качнул пару раз головой и вернулся в столовую, к остальным, Александр часто-часто моргал и все пытался протиснуться вперед, Маргарита оставалась неподвижной и разве что не зевала.              — Ведь обо мне можно, да? Можно говорить, какой я подлец? — Даниил взмахнул рукой, какой-то поэт дернулся вперед, опасаясь, что он вот-вот упадет. — Так что же, закончите, будьте добры. Откройте всем глаза!              Дмитрий стиснул зубы и молчал. В его голове громко стучала кровь, стыд мешался с гневом, и больше не было ничего. Может, вон он, случай, когда дуэль остается единственным выходом, вопрос лишь в том, кто из них имеет больше права бросать вызов. Хотя столько свидетелей… И Даниил, разумеется, никогда не осмелится, он способен только на клевету; мысль о Феликсе, о том, как его попытался опорочить человек, допущенный так близко, снова отозвалась мучительной болью. Представить, что Феликс…! Достаточно такого Дмитрий выслушал о собственном дяде и больше терпеть не намерен, а потому извиняться не собирался.              Дмитрий стоял неподвижен, пока Даниил извивался змеей, гримасничая и размахивая руками. Он исходился пьяным ядом, и никого этого не волновало, скорее, наоборот, а потом вдруг застыл и переменился в лице. Тот ужас, который оно теперь отражало, поразил даже Дмитрия. Невольно он сделал шаг вперед: ему плохо? Нужна помощь? Найти врача? Медленно, все еще мертвенно-бледный с широко распахнутыми глазами, Даниил обернулся на гостей и тихо, почти жалостливо произнес:       — Вот видите, опять… — и замолчал, еще долго не поясняя, что «опять». Дмитрий опасливо протянул руку к его плечу, но Даниил отпрянул и покачал головой. В глазах его блеснули слезы. — Он испортил наш праздник, испортил нам всем настроение, — он отступил еще на шаг, голос стал совсем ему непослушен: — Он всегда, всегда все портит!       Он? Дмитрий бы возмутился, если бы нашел подходящие слова, но, пожалуй, их и не было вовсе. Разве не Даниил заманил его общением «тесного круга»? Разве не он мучает Анастасию, что по-прежнему трогательно верит в него, обществом ее жениха? В конце концов, разве Дмитрий решил, что нет ничего неловкого в том, чтобы столкнуть за одним столом проститутку и Великого князя?              — Ваше Сиятельство…       Он резко обернулся в сторону человека, посмевшего посягать на его вымученную, выдавленную трагедию.       — Вы не верите мне? — теперь он нападал на собственных гостей, то смеясь, то всхлипывая, часто-часто моргая и вздрагивая от этого полусмеха и полуплача. — Не верите?       Даниил со злостью прикусил губу, а потом снова посмотрел на Дмитрия. Его бы стоило, не спрашивая, схватить да уложить в кровать, но никто больше не смел и заговорить. Дмитрий боялся сам себя, своего отвращения, своей злобы и своего страха. Тот, кто был другом, превратился в дикого зверя, неподвластного ни голосу разума, ни голосу человека.              Даниил хмыкнул, вытер запястьем глаза и щеки и тихо, но дьявольски отчетливо прохрипел:       — Вам, Анастасия, разве не он жизнь испортил? Влюбил, опорочил своей чудовищной близостью, а потом оставил, будто бы ни при чем? Только попробуйте сказать мне, что не надеялись! — он посмотрел на нее, потом на ее мать, потом — на жениха и коротко хихикнул. — А другим приходится доделывать его работу, да? Расхлебывать недопитый нектар! — на этот раз он открыто смеялся под аккомпанемент вздохов и придыханий и скрип граммофона. — Вы ведь так полагались на него: спаситель, романтик, бравый воин — он бы обеспечил всю семью на столетия вперед и деньгами, и честью. Не то, что этот мальчишка Соломерский: денег нет, да и чести тоже, да?       Он обернулся к Дмитрию и усмехнулся.       — Даниил…       — О, не переживайте! Анастасия не будет одна. У нее есть, ну, скоро будет, муж. А еще целый отряд тех, кому вы так же испортили жизнь. Не желаете взять командование? Хотя нет! Возьму эту роль на себя! Должно же у меня быть хоть что-то, кроме долгов, как думаете? Ведь у меня всё, всё-всё было, пока вы не объявились! На том трижды проклятом балу! «Пригласи Дмитрия», «Позови Дмитрия», «Проверь Дмитрия»! У меня был друг, пока вы не появились! Я на что-то надеялся! Представляете, я надеялся?! Чтобы вы… — его голос окончательно сорвался. И он на мгновение, на самое сладкое мгновение вечера, замолчал, чтобы сделать вдох и проглотить рвущийся всхлип. — Вот только вы и ему жизнь сломали. Кто просил вас поддерживать все эти глупые идеи Рокова? Кто просил вас говорить ему, что жить искусством нормально? Кто просил вас поддерживать его в этой проклятой интрижке?! И вы еще посмели являться к его телу… Вы его убили, вы! И вы убили Поленьку! И Феликса, Феликса тоже…              Звук пощечины был мокрым и ужасно долгим. Он один еще с минуту висел в вязкой сырой тишине. Как и ожидалось, Даниил был слишком труслив, чтобы немедленно вызвать Великого князя на дуэль, а потому прежде, чем прозвучал следующий поганый крик, он успел поклониться любопытствующей публике и уйти.              Очнулся Дмитрий лишь спустя четверть часа, когда январский мороз пробрался сквозь одежду и плоть до самых костей.