Царь болот

      — Тем, кто ложится спать, — спокойного сна, — протянул негромко перекатами гальки на берегу низкий голос.       Солнце умирало в агонии заката в цвет пионерских галстуков, и лучи его пропитали чёрную воду алым золотом. Над спокойным озером разлилась тишина, заросли вдоль берегов клонились к воде, неразборчиво переговариваясь меж собой. Васильковое небо зависло над малахитовыми макушками елей. Примятая изумрудная трава оплетала пальцы.       День погибал, и ночь невесомо ступала по воде, чтоб ласковым движением руки закрыть его единственное пылающее око. Лёгкие круги прошлись по озёрной глади. Солнце умерло.       — Их не догнать — уже не догнать.       Небосвод пропитался чернилами и крупно искрился. Луна не пришла. Тени вздохнули и сгустились.       Жилин допел.       Разлилась тишина.       — В консерваторию тебе надо, Серега, а не в академию, — посетовал Игорь, открывая глаза и смотря на чёрную гладь. Ртутные разводы медленно ползли, — и охота тебе ментом, за всякими бегать…       — И не говори: как будто тебя мало, — усмехнулся Серёжа, подставляя лицо звездным искрам. Игорь повернул голову, стараясь сделать это незаметно. Жилин был странно бледен, и невесомое сияние, словно мерцающий туман, стекало по контуру его лица. Легкая усмешка змейкой пробежала меж тонких губ Серёжи, но он ничего не сказал, и только пальцы его левой руки ненавязчиво придвинулись к ладони Катамаранова и замерли совсем близко.       В молчании они сидели на ночном берегу. Было спокойно. Игорь прикрыл глаза и позволил себе протянуть руку чуть дальше. Но ничего не ощутил и невольно отдернул пальцы обратно.       — Я вот всё думал: ты же такая хилядь, как тебя в академию возьмут, — задумчиво произнёс Игорь, растирая меж пальцев изумрудную травинку. Камыши глухо зашуршали, пропуская ветер.       Это была ужасная ложь — Серёжа был едва ли не лучшим спортсменом в классе. Не потому что особо хотелось, а потому что почему бы и нет — в хозяйстве пригодится. Да и родители всегда советовали.       Игорь подначивал специально — лишний раз вывести Серёжу на эмоции было трудно, но доставляло особое удовольствие. А тот всегда с охотой поддавался. Но только Игорю.       Озеро лежало.       — Это я-то хилядь? — Брови Жилина приподнялись, однако взгляд из-под прикрытых век оставался спокойным и лицо не дрогнуло, — А ты ничего не путаешь, дорогой мой? — И он плавно повернул голову в сторону. Их взгляды сплавились на мгновение в один оголенный провод. Заискрило. В головном щитке Игоря с оглушительным щелчком вылетели пробки. Берег трудно вздохнул. Лес промолчал. Звёзды.       — Да ты даже плавать не умеешь, — уводя взгляд и слегка отворачиваясь лицом к воде, отозвался Катамаранов. Он ощутил сильное желание прикоснуться к внезапно потеплевшим щекам. Тлеющая искра во взгляде Серёжи мерно мигнула.       — Вопрос времени, — легко пожал плечами Жилин, лукаво улыбаясь и мягко отводя потусторонний взгляд на озёрную гладь, — чему там учиться. Потренируюсь как-нибудь на досуге, а там посмотрим. Не в чемпионы же.       — Ну да, а мне потом выхватывать, если ты захлебнешься, — пробурчал Игорь и вздрогнул, когда Серёжа искренне негромко рассмеялся, откидывая голову назад. Катамаранов скривил губы.       — Да это я скорее выхвачу за то, что под твоим присмотром купаться пошёл, — и Жилин вновь вернулся к умиротворенному созерцанию подрагивающей воды.       — То есть ты считаешь, что я бы позволил тебе утонуть? — Возмущённо вскинулся Игорь, резко поворачиваясь к Жилину всем корпусом. Серёжа тут же посерьезнел и, отзеркалив, повернулся к слегка оробевшему Катамаранову. Стрела. Заискрило. Контакт.       — Никогда.       Никогда не спрашивай меня о таком.       Никогда не смей сомневаться в моём доверии.       Никогда не позволил бы.       Не отрываясь, Жилин протянул руку вперёд. Прикрывая глаза, Игорь почувствовал атласное невесомое прикосновение к тыльной стороне ладони.       — Тем, кто ложится спать…       Одними губами.       —…спокойного сна.       Холодный ветерок пробежался меж зарослей, задевая мягкие пряди волос, и скрылся в лесу. Озеро дрогнуло, мерно разошлись круги. Изумрудная трава прижалась к земле, вдалеке печально вздохнул лес. Звёзды скорбно сморгнули, спрятавшись в озёрном зеркале. Камыши горько молчали. Всё ушло.       Игорь, уткнувшись лбом в колени, обнимая их руками, сидел на берегу.       Серёжа утонул три дня назад.

***

      Первые два дня в школу Игорь не ходил. На третий день пришёл. И едва досидел до конца занятий.       Все смотрели на него: с жалостью, с опаской, с презрением, с неодобрением, с пониманием и равнодушием. Все вдруг решили, что это хорошая идея — смотреть. Но Игоря не волновали все. Его не волновало вообще ничего, и он бы даже не пошёл в школу, если бы родители не просили. Он сидел на задней парте один и рисовал. И даже когда звонок прозвенел — продолжал рисовать. Молодая учительница собирала вещи. Уместив стопку тетрадей в сумку, она подняла глаза на пустой класс. И уголки её мягких губ чуть опустились вниз.       Она подошла из-за правого плеча.       — Игорёш, — добро произнесла она, заглядывая в чужую тетрадь. Она уже опускала ладонь на его плечо, как вдруг вздрогнула и, резко отдёрнув руку, неосознанно отшатнулась.       На клетчатом листе расползался уродливой кляксой белок карандашного озера, как ресницами, обрамлённый камышами. А в его центре, будто уродливый зрачок, торчала чья-то чёрная неестественно уродливая ладонь с расходящимися от неё кругами. Всё было так детально, так пугающе живо. Учительница судорожно вздохнула, но взяла себя в руки.       — Игореша, — повторила она с тревогой в голосе, — иди домой. Отдохни.       Катамаранов ничего не ответил, но она знала, что он услышал. Учительница ничего не сказала больше, лишь подождала пару мгновений и отошла прочь, поджимая губы и стараясь моргать почаще. Игорь проводил её разбитым взглядом и начал собирать вещи. Уходя, он обернулся по привычке и бросил взгляд на правую половину парты, чтобы поторопить кого-то. Игорь отвернулся медленно, размеренно дыша. И зажмурился.       Косые взгляды. Шёпот за спиной. Страх.       Дело было в том, что Серёжа Жилин не совсем утонул.       Они с Игорем одним весенним воскресным вечером отправились на озеро. Катамаранов давно грозился научить Серёжу плавать и уже даже присмотрел место. Никто не был особо против: у Жилина была голова на плечах, а Игорю всегда везло — так все считали. Так посчитали и в то воскресенье. Жарко светило солнце, слепя гладью пруда, и Игорь, приведший Жилина первого в это место, стоял, не зная, куда себя деть от радости, переполнившей всё тело. Он чувствовал себя легко и привычно — как легки и привычны были все его чувства. Катамаранов жил с ними, и ему было нормально. Жилин жил с Катамарановым и тоже вроде не жаловался. Игорь криво улыбнулся, когда заметил, как Жилин жадно вдыхает свежий воздух и взором устремляется вперёд, к озёрной глади. Серёжины губы дрогнули в какой-то улыбке, исполненной невероятной признательности, и он кинул на Игоря взгляд, полный чего-то необъяснимого. Чего-то совершенно нормального. И Катамаранов вдруг, удивившись сам себе, открыто произнёс:       — А споёшь ещё? — Жилин лукаво отвёл взор, но согласно кивнул, усмехаясь. Они присели на берегу. Был полдень. Солнце замерло. Всё мёртво молчало. Беззвучно плеснуло озеро. Жилин запел.       Катамаранов не сразу понял, что Серёжа тонет. Жилин научился держаться на воде так быстро, будто умел с рождения, поэтому когда он внезапно начал странно погружаться под воду — Игорь подумал, что товарищ развлекается. А когда заметил, как открывается и закрывается чужой рот, то тут же отбросил в сторону неудавшийся венок из рогоза и с разбега нырнул в воду, подгребая к Серёже. Тот уже почти скрылся под водой. Катамаранов поднырнул, чтобы удобнее взяться за чужой торс, как вдруг замер, парализованный.       Озеро никогда не было таким глубоким. Глубина была так велика, что не только дна — не видно было макушек подводных трав. Чёрная пустота под Игоревыми босыми ступнями холодком лизала пальцы на ногах и будто манила вниз, притягивая своей беззвучной чернотой. Как далеко они от берега? Озеро никогда не обрывалось так рано. И так глубоко. Что-то треснуло. Щёлкнуло, словно бы камень ударился о камень. Мерное гудение расползалось вокруг. Мутноватая вода напоминала жидкий холодец — мелкая илистая взвесь зависла кругом, перекатываясь неспешно в глухих лучах. Будто примеривалась к Катамаранову, хищно и сыто кружила вокруг. И ни одной рыбы. Озеро всегда было чистым. Но чище чёрной глубины под ногами сейчас не было ничего. У Катамаранова под ложечкой засосало, когда он вгляделся вниз — и ничего не увидел. Но стоило Игорю поднять взгляд, он чуть рефлекторно не наглотался воды — почти втянул воздух в легкие от неожиданности. Ужас следом прочертил борозды по его позвоночнику и впился когтями под горло. Игорь сглотнул кислую слюну. Челюсть свело.       Из этой черноты, из глубины, прямиком к свету тянулась неестественно длинная узловатая чёрная рука, изломанная суставами, вся покрытая струпьями. Струпья едва заметно колыхались от потоков воды, и сама конечность покачивалась из стороны в сторону — то вправо, то влево. То вправо. То влево. Игорь не мог отвести взгляда, и холодный пот прошиб его, стреляя горечью в затылок — это были не только струпья. Это была рука из рук. Из гнилых, изломанных и искривлённых рук. И все они тянулись к одному — к Жилину. Последнее звено уже крепко обхватило его лодыжку и — тут Игорь ощутил паралич и шевеление волос на голове вразрез с потоками воды — опускалось вниз. Оно медленно опускалось вниз, утягивая за собой Серёжу. Катамаранов в панике заозирался и, едва ли не крича от страха и отчаяния, начал подплывать. Жилин барахтался под водой, дёргал ногой, пытался выгрести руками, но у него ничего не выходило. Игорь подплыл ближе и схватился за гнилые склизские пальцы. Они вместе стали пытаться расцепить их, но ничего не выходило — те лишь сильнее смыкались, и Жилин тряс немеющей ногой от боли и ужаса — он начинал задыхаться. Игорь был более натренирован в этом плане, но даже он начинал сдавать, когда в ушах запищало, всё будто уменьшилось вдвое в его черепной коробке, а горло свело. Он поднял голову вверх и ужаснулся. Солнце было так далеко. Солнца не было. И тут Жилин закашлял пузырями. Игорь судорожно вернулся к смертельной хватке на чужой лодыжке, попеременно кидая взгляды то на неё, то на Жилина, и в то же время не желая смотреть. Пузыри поднимались кверху и, натягивая озёрную пленку, угасали. Серёжа бился в конвульсиях. Игорь ощущал, как вода вокруг холодеет, а у глаз, напротив — горячеет, как горят легкие, как уже совершенно невозможно терпеть боль в ушах и что ещё чуть-чуть и он сомнётся, как под многотонным прессом. Серёжа бился всё сильнее, и Игорь не мог ничего поделать, но старался, и старался, и оскальзывался своими сухими жилистыми пальцами по склизской каменной хватке, и время ужасно утекало прочь, поднималось вверх, с каждым пузырем, отлетало секундой с каждой конвульсией, и тут одна из мёртвых деталей будто проснулась и, отслоившись от конечности новой рукой, врезала Игорю поддых. Катамаранов от неожиданности согнулся пополам, выпуская прочь весь воздух из легких, и неведомая сила начала толкать его прочь упрямым сопротивлением. Игорь ощущал, как уже дерёт горло, и последнее, что он увидел перед тем, как его вытолкнуло прочь — чужой паникующий взгляд, полный агонического ужаса.       Игорь очнулся на берегу, когда стемнело. Всё кругом печально молчало. Тихий камыш со скорбью касался водной глади. Лес не гудел. Озеро сыто блестело, дожирая алеющее солнце. Игорь подскочил.       Он бросался в воду, силясь разглядеть хоть что-нибудь. Он заплывал глубоко, выныривал, отплевывался, а затем, не жалея сжимающихся режущих легких, глубоко вдыхал и погружался вновь. Но кругом была тьма, разрезаемая краснеющими лучами, и один из них словно проткнул Игоря насквозь — так что когда он попытался занырнуть вновь, то чуть не захлебнулся. Катамаранов, усталый, из последних сил держащийся в сознании, шатаясь, поспешил домой, оставив на берегу все вещи — свои и Серегины.       Когда он пришёл домой, мать в ужасе ахнула.       Когда он рассказывал всё миллиционеру, тот качал головой, записывая.       Когда он услышал слова про «захлебнулись» и «солнечный удар», то влетел в комнату, кричал и бился в сильных мужских руках — почему они не шли спасть его. Почему не могут вызвать кого-нибудь, хоть кого-то, кого угодно — пусть и сам Бог осуществится и спустится искать, только пусть ищут. Катамаранов сам бы пошёл первым.       Почему они не идут. Почему.       Отвернувшись к стене, Игорь пялился в черноту, напоённый каким-то лекарством. Его тело обмякло и не желало никуда идти, но душа, пуская пузыри, рвалась туда, на озеро. Где на дне ждал его лучший Жилин.       Следующий день Катамаранов не жил — он не знал, что делал, что ел и ел ли вообще, где был. Как был. Он помнил только очередную ложку лекарства и неожиданно острое сознание — в момент, когда на пороге появился Жилин. И острую боль, когда обманутый разум зло уколол надежду — это был ненастоящий Жилин. Всего лишь второй. И вновь пелена. Небытие.       Его тело стало недвижимой тюрьмой, но воспалённое сознание никак не могло угаснуть, и лёжа в темной комнате, лицом к стене, на боку, Игорь ощущал жжение на изрезанных влагой щеках.       — …ты видел, как он выглядит. Не спит, ничего не ест, всё забыл, — звяк тарелки, — слоняется по дому, как тень. Я боюсь его, — имя потонуло в металлическом смехе столовых приборов.       — Я бы посмотрел на тебя — убей ты своего лучшего друга…       — Он не убивал, — связки дрогнули, — он просто…       — Не сумел спасти, ага, я помню. Так бывает. Но для него это — одно.       — Наш сын готов сойти за ним. Что нам делать?       Шипела змеей вода.       Игорь рыдал.

***

      С четверга на пятницу Игорь спал особенно неспокойно. Жара душила его удавкой простыни, тугой и отсыревшей от пота. Но Катамаранов этого не знал. Во сне он завис под водой. Это был его худший кошмар и лучшая мечта — вода мерно темнела кругом, и ничего в мире не было, кроме воды. Не было земли, куда он должен был ступить. Не было и воздуха. Не было солнца. Не было неба. Только вода. Озерная, мутная вода, полная взвеси и ила. И пустота. Игорь не смотрел вниз — но пустота смотрела в ответ, и он знал. Игорь распахнул глаза. Прямо перед ним, будто самая уродливая кувшинка, качался силуэт. На чудовищной костяной ножке. То вправо. То влево. То вправо. То влево. Ладонь крепко держала лодыжку.       Глаза бутона были два бельма, волосы подводным мхом колыхались на озёрном ветру, руки раскинулись в стороны, голова чуть склонилась к плечу. На голове у него был рогозовый венок. А изо рта торчала гниль. Грязная земля и ряска, тина вытекали из открытых синих губ. Распухший, как любой утопленник, он качался на озёрном ветру — одно прикосновение и лопнет. Игорь не касался. У него не билось сердце. В его голове билась только одна мысль.       Серёжа.       Серёжа.       Серёжа.       Горло у него было вспорото вдоль, а из трахеи, набираясь сил, восставал кувшинкин цветок. Он источал легкий потусторонний свет в водных сумерках. Кругом кружили угри. Игорь не мог, не хотел верить. Этот странный цветок с розовыми стрелами-лепестками. Он что-то знал. Но что знал? Игорь сморгнул тяжесть с ресниц. Он помнил, что нельзя. Но слишком хотел — и протянул руку. Кончик пальца невесомо соприкоснулся с солнечным сплетением Жилина — и Катамаранова искрой разряда выкинуло из сна прямиком на холодный пол. Он свернулся клубком да так и пролежал до рассвета, зажимая коленями простыню.       Суббота была легче — Игорь принял на грудь.       Он сидел на задней парте, но больше не пугал учителей своими рисунками — только тенями под глазами. На скуле у него красовался небрежный автограф другого Жилина. Никто не смотрел. Все подсматривали.       Когда звонок наконец обрубил крайний урок, Катамаранов начал собираться. Зачем он вообще раскладывал все эти карандаши, ручки, тетради — кто знает. Рутина успокаивает. Но он и так спокоен.       Нет. Он ни черта не спокоен. С каких пор отключён равно спокоен. Он обесточен. Он добит. И он бьется в конвульсиях надежды. Надежда агонизирует, но борется — и призывает Игоря бороться тоже. Тот укладывает очередную тетрадь в рюкзак.       На выходе с территории, у гаражей, его остановили двое — Писака и… Водолаз. Игорь с трудом проглотил эту кличку, чувствуя, как что-то дрогнуло. Кувшинка почесала трахею.       — Чего? — Наконец не выдержал он, обращая усталый взгляд на преградившую дорогу парочку.       Двое мялись. Два сапога пара. Катамаранов не то чтобы имел что-то против них — наоборот, Водо… Кеша ему даже нравился. Он был забавный. Но сейчас все были одинаково никакими.       — В общем, мы посовещались и решили… — начал скромно Писака, но тут же запнулся. Хотя он был уверен в том, что говорил.       — Мы тебе верим, — кивнул Кеша, как на что-то само собой разумеющееся. Катамаранов сначала не понял, но затем осознание ласково подкрутило ему пару извилин, и он вскинул полный надежды взгляд, — искать Серегу мы тебе, — он замялся, пытаясь сказать.       — Не помощники мы, в общем, — произнёс за него Писака, — не по нашей это части, слишком трусливо.       Игорь их не винил. Он и сам бы туда не пошёл. Если б не Сережка.       — Но у нас тут… в общем, вот, — и Кеша протянул какую-то склянку с половиной наклейки скипидар, — выпьешь — и озеро само примет тебя.       Игорь дрожащими от недосыпа пальцами принял тару и осторожно погрузил в карман.       — Я сам её делал, это скипидар и пара составчиков, но-о- ты всё равно не поймёшь. Это другое.       Катамаранов воззрился на парочку, обескураженный. Он не знал, как их благодарить. Но, кажется, этим двоим никакая благодарность была не нужна. И сердце Игоря потеплело.       Он вылез из окна по водосточной трубе в субботнюю ночь. Не было ни секунды, чтобы он колебался. Катамаранов знал, что выживет — с этим знанием он шагал по жизни, так что собственная судьба волновала его мало. Склянка притаилась в кармане, а из одежды на Игоре были только потрепанные штаны да растянутая майка. Под ногами шуршали камешки. Дома мертво молчали, провожая его. Небо смежило веки тучами, не в силах наблюдать. Ветер притаился, деревья, как монолитные конвоиры, вытянулись по струнке и замерли вдоль дороги. Город кончился быстро.       Как проситель, Игорь подошёл к деревьям. Лес великаном величественно-равнодушно встречал его. Тихо шуршала листва, свежий ветер струился меж ветвей. Катамаранов стоял, задрав голову наверх.       Медленно открылся небесный глаз, и свет луны облил макушку леса, стекая на поле, омывая Игоря. Катамаранов опустил голову. Снял ботинки. И шагнул в лес.       Босой, он шагал по сухим иголкам, по грязным разводам и жухлой листве. Лес сплетался за его спиной, но расступался впереди. Игорь не знал точной дороги — всё выглядело совершенно незнакомо — но он шёл вперёд, ведомый лесным духом. Никого живого, но Катамаранов слышал тихий треск, он слышал шаги впереди: неспешные и увесистые. Искрами вспыхивали в кустах жёлтые глаза, а затем прятались. Одни древесные стволы стремились вверх, другие — криво сплетались, увечные, уроды. Тянули когтистые сучковатые пальцы, цепляли майку Игоря. Он ощутил холодное мажущее прикосновение к щеке. Потом к другой. Сзади шуршала, плавно перешептываясь, лесная любопытная свита. Ритмичное постукивание и шипение раздавалось где-то справа. Катамаранов ступал беззвучно, хотя ощущал, как ломаются тонкие иглы под его ступнями, как они пробуют пронзить его, слепо тыкаясь меж пальцев. Никого живого.       Небо не видело Игоря. Игорь не видел неба.       Ветер уже просочился к озеру и теперь ждал Катамаранова там, перебирая листья рогоза, поскрипывая глухо старыми ветвями.       Наконец стволы расступились окончательно, и Игорь вышел на мягкий изумрудный ковёр. Примятая трава ласково объяла его ступни, вздыхая. Игорь встал у недвижной кромки воды.       Звёзды слабо мерцали. Темная синева безвольно нависала, насаженная на лесные макушки. Ветер схоронился в зарослях рогоза, и тот стоял, окаменев. Озеро застыло обсидиановой кляксой, не принимая даже робких звёзд. Оно ждало. Лесная рать скребла когтями по коре деревьев, цепляясь за стволы, силясь рассмотреть, что происходит там, куда им нет хода. Тени шептались, стекая по берегу, пачкая заросли, сливаясь с озером. Дымчатая вуаль заволокла небо.       Игорь откупорил склянку и, посмотрев на неё в крайний раз, опрокинул залпом. Жгучее хвойное снадобье свернулось в животе, искрясь в горле, но быстро затихло. Игоря замутило, а воздух вдруг стал невыносимо обжигающим. Он сунул пустую склянку в карман и уставился на чернильную кромку. Игорь знал, что глубины здесь по щиколотку. Но эти знания были несущественны сейчас. Тени замерли, наблюдая с придыханием. Катамаранов, зажмурившись, подпрыгнул над стылой гладью и солдатиком ушёл под воду с тихим плеском. Озеро слегка качнулось, круги разбежались, а затем всё вновь встало. Тени выдохнули разом, лес прогудел. И всё затихло.       Игорь очнулся на дне. Он не дышал. И его сердце не билось. Кругом была мертвая тишина да полупрозрачная охровая вода. Обычно зрение всегда подводило Игоря под водой. Но не сейчас.       Кругом было темно. Над головой было чуть светлее, но тоже темно. Волосы на голове шевелились. И тишина. Всё безмолвствовало, никого живого. Ступни тонули в склизском илистом дне из водорослей, перегноя и грязи. Куда ни глянь — пустота и дно. Но впереди колыхались водоросли, высокие, как лес. Они качались. То вправо. То влево. То вправо. То влево. И среди них было ещё темнее. Но Игорь, мягко ступая, приблизился к скользким стволам. Бестелесные тени перекатывались среди зарослей, пялились из бездонной темноты. Игорь, не моргая, шагнул. Резко похолодало, Катамаранов приоткрыл рот. Не было никого живого. И мертвая тишина. Он пошёл вперёд. Массивные водоросли колыхались, а высокий хвощ норовил оплести ноги или руки, неприятно пробираясь под кожу. Катамаранов шёл, а путь казался бесконечным. И тут очередной хвощ, махнув увесистой ветвью, обнаружил какую-то поляну. Это было мало похоже на поляну в привычном понимании, просто здесь не росло огромных водорослей и не высилось древних папоротников. Здесь было чуть светлее, но дно казалось странным. А впереди виднелась такая чернота, что Катамаранов даже замер, выйдя вперёд. Но хвощ толкнул его в спину, и Игорь сделал шаг. Другой. Шагать было неприятно. Какие-то камни давили на ступни, а пальцы утопали в какой-то жирной губке. Над головой изредка вспыхивал мутный свет, но Игорь не обращал внимания. Он присматривался ко дну. Что-то нехорошее робко скребло его ребра, подергивая за ниточки у солнечного сплетения, сворачиваясь на кончике языка. Но Игорь не понимал, продолжая аккуратно ступать вперёд. И тут чернота сдавленно забулькала, низко загудела, и во тьме широко распахнулись два огромных круглых лунных глаза с точками зрачков. Вспыхнуло снова, и Катамаранов, замерев, с ужасом успел захватить взглядом отвратительное бесформенное нечто, сплетенное из склизских корней, покрытое размеренно колышущимися струпьями, огромное, с круглой пастью, из которой вылезало два языка: змея и щёлкающий искрами угорь. Вспышка угасла, и уродство скрылось, оставив лишь два лунных круга. Игорь замер, парализованный.       — Что ты здесь забыл, болотник? — Прогудела-пробулькала чернота, пялясь на него мертвыми желтоватыми глазами, — с-сачем топчеш-шь мой с-сад? — Недовольно прошипела она.       — Я не болотник, я Игорь, — отключившись от реальности, Катамаранов ляпнул то, на что хватало его сознания. Ощущение реальности происходящего стремительно покидало его, и все вокруг становилось совершенно потусторонним, будто и не с ним; в животе грело, — я друга своего вернуть пришёл. Верни, — он сглотнул, — верни Серегу.       Чудище озадаченно прогудело, медленно моргнув — сначала левым, затем правым глазом.       — Этого что ли? — Наконец выдало чудище, и около черноты что-то бледно засияло. Цветок. Лицо Игоря прострелило судорогой. Серёжа выглядел точно так, как в его сне.       И тут Катамаранов похолодел. Чувство тошноты потянуло за корень языка. Он медленно опустил взгляд под ноги. И тут ещё одна особенно яркая вспышка осветила дно. Игорь в ужасе замер. Кругом цветы. И трупы. Сотни трупов. Разложившиеся, почерневшие, обросшие слизью, безрукие и безногие, раздувшиеся и уже почти бесформенные — они ковром устилали всю поляну, и у каждого было по цветку в горле, ну или там, где оно когда-то было. Зачем топчешь мой сад? Игорь, дрожа, поднял взгляд на черноту. Та молча наблюдала.       — Верни Серегу, — глухо произнёс Катамаранов, еле шевеля губами.       — Забирай, — равнодушно булькнуло чудище, — нахрен он мне нужен, мент твой галимый.       — Серега не мент, — рот Игоря говорил, пока он пытался идти вперёд, где в узоре мертвого ковра лежал его лучший друг. Он подошёл и присел на колени, давя в себе панический ужас от мягкости под коленями. Он аккуратно пальцами прикоснулся к вздувшейся скуле, и лицо его дрогнуло.       — Только цветок не трож-шь, — прошипело оно, и с этими словами из черноты выползла, медленно перебирая узловатыми гнилыми пальцами по дну, рука. Та самая. Или другая, но точно такая же. Игорь отдернул ладонь от лица Жилина, когда к нему невесомо прикоснулись, и с ужасом наблюдал, как длинные пальцы выскребают из разреза цветок — с длинным корневищем, с сырой землей. Края раны колыхались, словно толстенные тряпицы. Игорь заставил крик задохнуться где-то в груди.       — Он твой, бери, — прогудела чернота, и лунный свет её глаз облизал Игоря, — ты первый, кто спустился, — задумчиво булькнула она следом. Катамаранов замер, — никто и никогда… не с-спасал.       Игорь промолчал в ответ, сосредоточенно соображая, как поудобнее взять тело.       — Полночь, — булькнуло у него над ухом.       Вдруг всё затихло, и даже лунные тарелки скрылись за веками. Цветы начали медленно загораться. Они сумрачно светились, мерно мигая. Игорь замер, глядя вокруг себя.       И тут раздалось пение. Это был стройный хор из сотен голосов. Потусторонний замогильный голос, слившийся воедино. И с содроганием Катамаранов уловил в потоке Сережино привычное. Он сглотнул. Песня напоминала какие-то странные обрядовые мелодии. Как в церквях. Там Игорь был лишь однажды, в глубоком детстве и тайно, с бабушкой. Но он запомнил это на всю жизнь. Хор в церкви звучал живо. Подводная песнь лилась рекой из гнилых уст. Это было мертвое искусство, завораживающее, но по-кладбищенски жуткое. Игорь слушал, и ему всё казалось, что он лежит в ящике, а сверху падают комья земли. И кто-то поёт. Кто-то зовёт его. Ждёт его. Чудовищная рука, державшая цветок, была вся унизана какими-то золотыми крестами, цепочками, браслетами, кольцами. Всё покрытое слизью, колышущееся в мутной толще воды, кружащееся в танце с илистой взвесью. Всё людское. Песня вихрилась, припадочная. Игорь смотрел и смотрел, пока внезапно не увидел в осколке зеркала, торчащего из плоти, отблеск желтущих змеиных глаз с тонким жутким зрачком. Он моментально зажмурился. Голоса взяли особенно высокую ноту, песнь забилась в агонии и резко оборвались. Зазвенела оглушительная тишина. Грудная клетка Игоря часто и тяжело поднималась и опускалась, хотя он и не дышал. Сплетение у рёбер сжалось туго.       — Красота, — довольно протянуло булькающее чудовище, медленно поднимая веки, — ты ещё здесь. Ну да, — и в голосе его скользнула хитрая усмешка.       — Я не могу его поднять, — отчаянно произнёс Игорь, стукнув кулаком по ноге.       — И не сможешь, — снова булькнула чернота, — у него на губах печать смерти. Он мёртв. И греш-шен. Воде тяш-шело вытолкать его, — чернота шипела, довольная — ей явно было интересно.       — Но я не могу оставить его здесь, — возмутился Катамаранов, ужасаясь.       — Тогда придетс-ся с-снять, — откликнулось чудище, моргая — правый глаз, левый глаз, — цена — новый вечный порок. С-снимешь — оба всплывёте. Не с-снимешь…       — Сниму! — Тут же оборвал Игорь, и чернота удовлетворенно загудела, — а как?       — Забери часть греха на устах, чтоб воде было легче толкать.       Катамаранов замер. Он глядел на синюшные губы, из которых вытекала чернильная дрянь. Что же такого мог сделать Серёжа, чтоб его и вода поднять не смогла? Игорь сглотнул. Ему было всё равно.       Чернота выжидающе наблюдала.       Поцелуй получился крепким. Дрянь потекла в рот почти сразу. Она стекала вниз, мазутом мажа по горлу, заползая в желудок, всасываясь в кровь. Голову сдавило страшными тисками — но Игорь терпел, только сильнее зажмурился. Чернота всё текла и текла, и Катамаранов всё меньше сознавал себя. Солнечное сплетение скрутилось в тугой клубок, выгнув позвоночник Игоря дугой, и от боли тот вцепился пальцами в шею Жилина. В ушах трещало, оглушительно щёлкало, и какофония звуков резала, перемежаемая мертвой песней. Игорь целовал и целовал, а когда вдруг понял, что ничего не чувствует, успел только крепче вцепиться в чужую ладонь. И провалился в небытие.       Булавки звёзд влажно моргали на бархатной подушечке неба. Лес счастливо шелестел, и его тени мягко крались прочь. Рогоз нежно шептался с ветром. Озеро тихо серебрилось. Дымчатая вуаль таяла. Изумрудная трава мерцала мелкими брызгами.       Игорь открыл глаза, глубоко вдыхая воздух, ощущая свежий запах дождя. Он резко подорвался с влажной земли и повернулся влево. Его пальцы ощущали тепло, переплетенные с чужими. Катамаранов, слабо выдохнув, кинулся к Жилину, руками тряся его, похлопывая по щекам. Он перевернул друга на бок, беспрестанно звал по имени. И тут Серёжа закашлялся. Из его рта потекла вода, он начал хватать воздух ртом. Губы Игоря счастливо задрожали, а пальцы ослабели на чужом плече.       — Игорь? — Тихо спросил Жилин, открывая глаза и испуганно смотря на Катамаранова. Тот замотал головой, не в силах ничего сказать, — Игорь, — и Серёжа расслабленно улыбнулся тёплыми тонкими губами, — я рад, — тихо произнёс он. Катамаранов молчал, слегка растерянно глядя на него.       — Твой голос, — тихо произнёс Игорь, с сожалением глядя на Жилина. Он открыл рот, закрыл и бестолково повторил ещё раз, — твой голос.       Серёжа попробовал взять пару нот и не смог. Его связки навсегда потеряли силу. Но он не ощущал никакого сожаления. И в ответ Игорю лишь пожал усталыми плечами.       — Тем, кто ложится спать, — как мог, протянул тихо Серёжа, глядя в мерцающие глаза напротив. Игорь ничего не ответил, лишь резко зажмурился и кинулся с объятиями. Жилин крепко обнял в ответ, поглаживая по дрожащей спине, — спокойного сна.       Он смотрел куда-то вдаль, ощущая тёплое ровное счастье и запоздалый отрешенный ужас. Он жив. И, кажется, спасён.       Было воскресенье.       Игорь проснулся на своей кровати. Пару секунд он сонно прижимался к подушке, надеясь продлить мгновения блаженного забытия, а затем вдруг подскочил. Серёжа. Он споро спрыгнул, обжегшись о холодный пол, и выскочил из комнаты. Мама стояла на кухне.       — Мама, — тревожно окликнул он, и женщина обернулась, вопросительно глядя на сына, — а где Серёжа?       — Известно где, — женщина пожала плечами, улыбнувшись и отворачиваясь к столу, — дома. Спит, наверное.       Катамаранов поражённо замер. Как же это. Неужели всё — сон? Он вернулся в комнату. Достал штаны и, зажмурившись, запустил руку в карман. Рука сомкнулась вокруг стеклянной прохлады и огладила половину бумажной наклейки. Значит… забыли? Игорь метнулся к телефону. Затрещал диск. Раздались гудки.       — Алло? Алло-о?       — Серёжа?       Пауза.       — Игорь.       Катамаранов больше никогда не видел этого озера. Но он и не искал, и так и не узнал, что на самом деле бывал на том же месте потом сотни раз. Все всё забыли. Кроме них.       — А споёшь ещё?       День погибал. Насаженный на закатный клинок, он истекал алыми лучами, облизывающими жухлое золото болотной травы. Тишина разливалась вслед. Легко шелестела листва, шуршали заросли. Было тепло.       Болото спокойно молчало. Кругом не было никого. Всё отдыхало. И только ветер, ласково перебирая травинки и блуждая между стволами, слышал, как сама по себе разливалась над трясиной тихая песня.       — Те, кто спасён… те, кто спасён…