Мы обязательно встретимся

Аллен прибывает в город на закате, когда красная черепица на крышах отсвечивает огненными бликами, а деревья вырисовываются черными ломаными линиями на алом полотне. Он стоит в вестибюле и зябко ёжится, несмотря на еще августовское тепло, которое плевать хотело на обосновавшуюся в городе осень. Центральный вокзал неуютен как и все его сородичи, пахнет дешевым автоматным кофе, жёсткими сиденьями, мраморной помпезностью, бессонницей, ожиданием, отчаяньем. Хотя, возможно, конкретно этим душным запашком тянет именно от него. Ты ничтожен. Аллен долго смотрит на свое отражение в тусклом зеркале вокзального туалета. Всклокоченные седые волосы, помятое лицо, тусклые серые глаза. Весь он, как выцветшая фотокарточка, сер и непримечателен. Он раздвигает губы в кривой, насквозь фальшивой улыбке, и сжимает кулаки от неожиданно острого желания разбить глупое стекло. Ты жалок. Он держится. Разворачивается, удерживая улыбку на лице, привычно стараясь не смотреть в темные углы отражения. Ты ничего не значишь. Закат затапливает город кровавыми волнами, словно цунами, и неожиданно растворяется в узких улочках, скрытых от чужих глаз дворах, ненадолго цепляется за шпиль ратуши, но все равно исчезает. Как по команде загораются оранжевые фонари, расцвечивая мостовые рыжими влажными бликами. Темнеет быстро, и Аллен не успевает сориентироваться, как город накрывает теплая сентябрьская ночь. Он медленно бредёт по тротуару. Мимо как в полусне проскальзывают в синей сметане сумерек чьи-то силуэты, раздается отдаленный женский смех. Забредает в какой-то маленький дворик, стиснутые со всех сторон старинными домами и долго сидит на узорной кованой скамейке под одиноким жёлтым фонарем. Небо темнеет, становясь то цвета синих чернил, пролитых на бумагу, то цвета беспросветного черного бархата. В воздухе ощутимо пахнет дождем, и когда Аллену на нос падает первая капля, он абсолютно не удивлен таким поворотом судьбы. Все, что у тебя есть — это я. Холодный дождь, гость из наступающей осени, пусть и идёт вяло, только чтобы мостовая заиграла новыми красками омытых тысячами других дождей камней, но ощутимо пробирает до костей. И Аллен поднимается и идёт в неизвестность, ловя языком прохладные капли. Ты не заслуживаешь лучшего. На улицах пустынно, часы на ратуше звонко отбивают одиннадцать. Я дал тебе все. Будь благодарен. Тускло светятся витрины магазинов, окна домов сочатся карамельным теплым светом и когда Аллен проходит мимо, то кажется сам себе неприкаянный призраком, обречённым на вечное одиночество и темноту. Неожиданно дома расходятся, узкая улица расширяется, а впереди тянет сыростью и прохладой. Впереди, в просвете домов под желтыми фонарями поблескивает черная река запаянная в камень. Чернота, огромная и бесконечная, тянет к себе как магнитом, и Аллен перегибается через перила набережной, смотря в эту завораживающую бездну. Кажется, что внизу течет не вода, а некая странная тягучая субстанция, что-то вроде сжиженного времени. Не раздается ни единого всплеска волны о камни. Все вокруг затапливает абсолютная тишина. В мозгу лениво перекатываются мысли, напоминая больших ленивых тюленей, и Аллен перегибается через перила ещё больше, стараясь рассмотреть свое отражение, как-то отстранено и равнодушно фиксируя, что до точки невозврата осталась всего пара сантиметров. Он почему-то совсем не обеспокоен перспективой упасть в эту черную субстанцию, задыхаться в ней мухой в смоле и в конце концов лежать в тишине на илистом дне омута. Нет, где-то под этим равнодушием, под этой огромной усталостью что-то орет, задыхаясь от ужаса и колотиться в двери разума, но черная вода внезапно оказывается слишком притягательной. Там не будет ничего. Только тихий плеск, только блаженная чернота сознания, не нарушаемая ни одной мыслью из тех, что причиняют боль. Сонное оцепенение внезапно разбивает чистый красивый звон. Часы на ратуше, которой не видно за домами, бьют полночь, и каждый удар колокола, словно развеивает чары. Аллен вздрагивает и поднимает глаза. Немного дальше, реку, словно лезвие, пересекает узкий пешеходный мост с резными деревянными перилами и парочкой привычных жёлтых фонарей. И Аллен на секунду удивляется, как же он не заметил его раньше. На другом берегу призывно светятся огни, и кажется даже ходят люди, в отличие от мертвой тишины, поселившейся на этом. Аллен ступает на мост. Деревянные крепкие доски поскрипывают под ботинками, давая ощущение реальности происходящего. Протянув руку, он нащупывает перила и трогает гладкое, отполированное ладонями дерево, ещё хранящее тепло дня. На черноту за перилами старается не смотреть. В самом конце, когда до конца моста остается всего пара досок, он позволяет себе обернуться. И вздрагивает. Покинутый берег пустынен, дома кажутся картонными декорациями. Но не это пугает его. А одинокая, черная фигура, которая стоит в начале моста. Он не видит лица, но силуэт, поза, все до боли знакомое. Аллен поднимает руку навстречу фигуре. Та как будто двигается вперёд, но застывает у начала светлых дубовых досок. И от этого движения тянет жутью. Разум сходит с ума, от тысячи мыслей. Откуда, почему, как оказался здесь? Почему не идёт сюда? Но верное чутье заставляет постепенно пятиться назад к надёжному каменному берегу и огням. Аллен затыкает глупое сердце, заставляющее его бежать вперёд и медленно двигается, не отрывая взгляда от другой стороны. Когда до берега остаётся какой-то шаг, фигура на другом берегу неожиданно шипит, и теряет свои очертания. Неизвестно откуда взявшийся ветер бросает в лицо запах тины. Инстинкты воют об опасности, и Аллен, плюнув на все, просто прыгает в сторону берега, падает на задницу, больно ударившись локтем, и откатывается в сторону. На месте, где он только что стоял, теперь дыра с обожжёнными краями. На случайно выпавшую доску это не похоже даже с огромной натяжкой. Аллен переводит взгляд на противоположную оконечность, но там сейчас пустота. Он отползает подальше от страшного места, потом поднимается на ноги и не оглядываясь больше назад медленно идёт к привычным, родным уже жёлтым фонарям, стараясь избавится от чувства взгляда между лопаток. Почему-то единственно, во что он сейчас верит, это то, что бежать нельзя ни под каким видом. Чувство опасности медленно растворяется, когда он сворачивает в переулок, и реку загораживают здания. В конце узкой улочки леденцово светится надпись «Кофейня: У Фроя». Буква «о», правда написана немного коряво, так что легко перепутать с «а», но сейчас Аллену абсолютно наплевать как зовут хозяина: Фрой или Фрай. Он просто благодарен судьбе, что это заведение круглосуточное. Дверь открывается с мелодичным перезвоном «музыки ветра», подвешенной над косяком, и Аллена окутывает мягким теплом. Внутри стоят несколько деревянных столиков с лампами на них, в глубине матово поблескивает барная стойка, за которой тихо гудит вполне себе современная кофемашина. Веет неуловимым уютом и ворчливой стариной. На звон из боковых дверей выходит длинноволосый человек в странной одежде, держа в руке красивую тонкостенную чашку, и Аллену становится иррационально неудобно за беспокойство. Он тихо выдыхает и усаживается на высокий барный стул. Человек при ближайшем рассмотрении оказывается юношей всего на пару лет старше, с тонкими восточными чертами лица. Он ставит свою чашку на стойку и безупречно вежливо вскидывает брови в немом вопросе. И на Аллена накатывает. Он истерически смеется, закрывая лицо ладонями и сгибаясь пополам. В конце концов, просто застывает в такой нелепой согнутой позе, и судорожно восстанавливает дыхание, пока сверху японец чем-то деловито позвякивает. Когда он наконец поднимает голову, перед ним стоит большая кружка, от которой между прочим исходит умопомрачительный запах свежесваренного какао. Аллен неуверенно тянется к ней, замечая как дрожат его собственные пальцы, и поднимает глаза на хозяина заведения. Тот невозмутимо опирается локтями на барную стойку, грея собственные тонкие пальцы о прозрачный фарфор. Заметив внимание со стороны гостя, отставляет чашку в сторону, но не произносит ни слова, будто отдавая привелегию начать разговор своему гостю. — Аллен, — собственный голос хрипло разрывает уютную тишину. — Канда, — голос японца ниже и мягче. Он протягивает руку через барную стойку, скрепляя их знакомство почти ритуальным рукопожатием. Тонкие пальцы оказываются гораздо сильнее, чем казались на первый взгляд, с загрубевшей кожей на подушечках и невероятно теплые. Только сейчас Аллен понимает, насколько он замерз. Канда наклоняет голову набок, как ученая птица, и немного насмешливо спрашивает: — Так что произошло? Аллен долго смотрит в одну точку, растягивая губы в странной улыбке. Пожимает плечами: — Кажется, меня хотели съесть. Японец вскидывает брови, постукивая ложечкой по стенкам чашки, и очевидно, ожидая продолжения. А Аллен видит только длинные пальцы, обхватившие хрупкий фарфор, и вспоминает заполошный шёпот в темноте, сильную хватку в волосах, боль и чувство принадлежности. В чувство его приводит негромкое пощелкивание пальцами перед носом. Канда скептически кривит губы, но потом опускает голову так, что черные волосы завешивают глаза, и вздыхает. — Вот значит как. Что-то внутри противно ноет, как фантомная дыра в сердце. Аллен сползает с высокого стула, направляясь назад, к тяжёлой деревянной двери. Сейчас странное чувство безвыходности на мосту кажется желанным, страх как будто растворился в тяжёлом воздухе. Резкий рывок воздуха, и Аллен оказывается приперт к двери сильным телом, выбившим из него дыхание. Его сознание отказывается воспроизводить, когда именно Канда поменял положение в пространстве, поэтому он просто удивлённо смотрит на чёрную макушку японца, стоящего на коленях и прижимающего его к двери. Его лицо приходится куда-то в область живота. Он тяжело дышит, как будто этот рывок был для него страшно тяжёлым и цепляется за плечи Аллена. Его ладони прожигают даже сквозь одежду, неожиданно тяжёлые и сильные. Отстраниться — невозможно, и Аллен накрывает его руки своими, помогая подняться на ноги. — Тебе нельзя уходить. Он все ещё стоит слишком близко, прижимая Аллена к стене, но не глядя в глаза. И когда Аллен поворачивает его голову к себе, у него перехватывает дыхание от боли и безнадежности в синем взгляде. Как будто он уже заранее прощается с чем-то неизмеримо дорогим. И от этого взгляда сердце, давно застывшее холодным куском мяса, наконец, начинает биться быстрее. — Ты ведь ничего мне не объяснишь? Это даже не вопрос, так, констатация факта. И Канда предсказуемо не отвечает, наконец делая шаг назад, но все ещё пристально наблюдает за Алленом словно боится, что стоит отвернуться — тот выскочит за дверь. Зря боится, но не говорить же ему об этом. Боль прошлого почему-то бессильна перед этим словно застывшем во времени местом. И перед этим странным человеком. Канда тянется к нему рукой, в бесконечном, будто безнадежном жесте, но на середине его ладонь ловит чужая, пока он оседает на пол. — И что теперь? Аллен имеет право задавать вопросы. В конце концов, именно он ничего не знает об этом месте. И странное чувство единства с тонко вырезанным японцем не должно влиять на его решения. Который бледно улыбается все ещё сидя на полу, подвернув под себя щиколотки. — Пошли гулять? Брови Аллена неудержимо ползут вверх. Разве только что не он не дал ему выйти отсюда? А Канда легко поднимается на ноги и подхватывает из стойки для зонтов катану, ловко закидывая ее на спину. Игнорируя удивление огромными буквами написанное на лице Аллена, открывает едва скрипнувшую дверь. Улица затоплена густым белесым туманом, который не поднимается выше коленей, скрывая мостовую широкой рекой. Из него огромными глыбами торчат дома, ломкими силуэтами клонятся фонари, кусты и деревья превращаются в пушистую шерсть на спине огромного зверя. — Знаешь, что главное? — тихий голос раздается сзади застывшего на пороге Аллена. — Не бояться. И верить. Он сделает все, чтобы тебе было хорошо. Собственный голос ломается и дрожит, пусть и не от страха, а от какого-то странного чувства… — Кто «Он»? — Город. Он очень рад тебя видеть, разве ты не чувствуешь? — на талию ложатся чужие горячие ладони, и Аллен откидывается назад, накрывая их своими. — Все, чего ты захочешь — сбудется сегодня. Канда прижимает его к себе, чувствует его тепло в последней попытке надышаться, запомнить навсегда. Тело в его объятьях каменеет, а потом Аллен разворачивается в кольце его рук, его глаза оказываются непозволительно близко. Темные, серьезные. И Канда не выдерживает, накрывает его губы своими в коротком сухом поцелуе. Целует отчаянно, безнадежно, зарывается пальцами в волосы, тянет на себя. Не получает никакого отклика. Отстраняется. В серых глазах с огромным зрачком понимание и безнадежность. Отчаяние. — Что случилось? — хриплым, серым голосом. — Что происходит на самом деле? — Ничего, — Канда отчаянно ведёт пальцами по шраму у глаза, по скулам, волосам, и дышит ртом. — Просто… ты умер. — Я… что? — бесцветно, сухими губами. — Ты умер, — терпеливо повторяет Канда. — Умер и застрял здесь. А тебе нужно идти дальше. Иначе ты будешь постоянно приезжать, постоянно гулять у реки, постоянно приходить в кофейню. (Постоянно уходить и разбивать мне сердце). Опять и опять. А тебе нужно дальше. Там будет хорошо. Правда. Фразы получаются рубленными, они не убеждают даже самого Канду, что уж говорить про вечного праведника Аллена. Он и не верит. Скептически хмурит брови, и задаёт самый неудобный сейчас вопрос. — А кто тогда ты? Канда прикрывает глаза и как будто прыгает в пропасть. — Я тоже умер. Не смог без тебя. Мы… были любовниками. Я виноват в том, что происходит. На щеки ложатся ладони, заставляя удивленно открыть глаза. Аллен поглаживает скулы большими пальцами и хрупко улыбается. — Это ведь наказание, да? Я ничего не помню, ты помнишь все. Мне надо идти дальше… — …мне всегда ждать. — Канда согласно кивает, целуя его в центр ладони. — Прости меня. — Тогда, — Аллен с силой сжимает его руки, и тут же делает шаг назад, в туман. — Тогда мы встретимся ещё раз. И больше не расстанемся. Я тебе обещаю. Он все ещё улыбается широкой мальчишеской улыбкой, пока туман обтекает его фигуру, постепенно поглощая ее. Фонари медленно гаснут один за другим, и Канда остаётся на пороге, до боли в глазах всматриваясь в густой туман на этом месте и потому не замечая, как белесые щупальца тянутся и к нему тоже. Мягкая усталость подкрадывается неожиданно и бьёт под коленки. Последнее, что чувствует японец, холодный камень под щекой, но даже теперь он яростно верит седому мальчику с усталыми взрослыми глазами. Так же как верил всегда.

***

— Здравствуйте, — тихо звенит музыка ветра над дверью. На улице гудят машины, бегут люди, но внутри студенческой кофейни тихо и спокойно. И кажется, сам воздух замирает, когда Аллен, решивший заскочить после пар на кофе в знакомую кофейню, встречается взглядом с японцем, стоящим за барной стойкой — очевидно, новым баристой. Тот даже не улыбается, но отставляет чашку и протягивает ладонь через барную стойку. — Привет.