Запретная техника

      Некоторые воспоминания имеют обыкновение оставаться в жизни человека годами, не стираясь нисколько, сохраняя все детально — каждое движение, каждое слово, каждый звук и всю гамму ощущений. Некоторые из таких воспоминаний причиняют боль, а иные дарят радость, что значительно реже. В любом случае, второй хокаге был убежден в том, что запоминаются по-настоящему надолго именно болезненные события, все то, что однажды разбило сердце в клочья.       Прошло больше пятнадцати лет, а он живо помнил мгновения в пылу сражения, да так, будто оно было только вчера. Звуки, с которым скрещиваются мечи, отбитые кунаи, тяжелое дыхание, отчетливый запах крови, уже непонятно, своей или чужой. А еще взгляд противника — проклятый шаринган, красное бельмо с черными пятнами, которое Тобирама искренне ненавидел.       В противостоянии кланов Сенджу и Учиха, что длилось не пойми уж сколько веков, постоянно кто-то да погибал. Похоронив двух братьев, Тобирама убедил себя в том, что он смог очерстветь, смог так же зарыть живьем в землю любовь и стать идеальным орудием для мести, как и его враги. И как же он, оказывается, ошибался.       Пальцы сложили нужные печати. Быстро, привычно, словно просто дышать или смотреть перед собой. Тобирама все довел до механического совершенства, каждую свою технику, в том числе и те, что сам же заклеймил запрещенными. В особенности, конечно, технику Нечестивого воскрешения. Она была приравнена к преступлению, несмотря на то, что ее придумал второй хокаге. Он сам ее и запретил. И при этом Тобирама был единственным, кто ее использовал.       Секретное помещение в одном из домов, в котором жили уже покойные братья Узумаки, хранилось много тайных свитков и артефактов этого клана, таинства которых Тобирама знал благодаря тесным связям с красноволосыми обладателями немереного количества чакры. Именно здесь он спрятал и свои ставшие запрещенными техники, заключенные в нескольких свитках.       — Техника Нечестивого воскрешения!       Последняя печать была сложена. Если бы кто-то в Конохе прознал о том, чем занимается второй хокаге в подвале заброшенного дома на самом краю деревни, шумихи было бы не избежать, безусловно. Весь мир и без того был неспокоен после сперва ухода из Конохи Мадары Учихи, а потом и гибели Хаширамы Сенджу. Все держалось на железном авторитете Тобирамы, так что нельзя было допустить, чтобы люди прознали о происходящем в этом подвале.       Для реализации Нечестивого воскрешения всегда требовались помимо чакры того, что ее реализовывает, еще два важных компонента, в числе которых — живой человек, что лишится жизни в процессе. И второй хокаге, поправ собственные принципы, использовал для этого дела преступника, приговоренного к смерти. Хаширама бы точно не одобрил. Впрочем, первый хокаге и вовсе был бы в ужасе, если бы узнал, зачем его младший брат вообще придумал эту страшную технику.       Он использовал кровь человека, которого хотел на время вернуть в мир живых. Эта кровь однажды попала на его одежду, в ходе поединка. Тобирама сохранил ее тогда, без каких-либо мыслей, просто осознав, что должен так сделать.       — Опять ты…       На него посмотрели глаза того, кого силой вырвали из загробного мира — черная роговица и хорошо знакомый, немного помутневший шаринган. Это происходило не в первый раз, это почти стало привычкой, за которую Тобирама себя искренне ненавидел.       Изуна Учиха поджал губы. Даже после смерти его не оставлял в покое тот, кого он когда-то так отчаянно пытался убить сам. Тот, кто в итоге его и убил, просто перехитрив на поле боя. Они оба помнили тот день, но именно Тобирама был вынужден вспоминать его снова и снова на протяжении вот уже пятнадцати лет.       Они родились врагами, сама судьба велела им ненавидеть друг друга, пролить однажды кровь, чего бы это ни стоило. Сенджу и Учиха не могли ужиться вместе. Да, Хаширама как-то сдружился с Мадарой еще в детстве, но это было исключение из правила, Тобирама и по сей день не верил в то, что старший Учиха был другом его брату.       Всякий раз, когда сражались два лидера кланов, где-то рядом бились Изуна и Тобирама. И теперь второй хокаге не мог вспомнить момент, когда он осознал, что к пылкой ненависти примешалась такая же пылкая противоестественная страсть. Это было неправильно и недопустимо, однако Изуна смирился с этим с немыслимой легкостью.       Учихи умели любить, как никто другой в мире. И именно теряя любимых людей, они становились сильнее, пробуждая мощь своих проклятых глаз. Изуна первым признал, что любит своего врага, любит столь пылко, что рука с мечом едва не дрогнула. И он сразу решил, что просто обязан убить Тобираму, чтобы стать еще сильнее. А ведь даже Мадара знал об этом, а потому и не мешал брату всякий раз вступать в бой с младшим Сенджу. Изуна был сильнее, но Тобирама оказался хитрее и проворнее. И в тот миг, когда он нанес противнику рану, еще не зная, что она окажется смертельной, он заметил кровь Изуны на своей одежде.       Учихи убивают тех, кого они любят, чтобы причинить себе боль и стать за ее счет сильнее. Изуна искренне хотел убить Тобираму, не только ради получения силы, но и просто потому, что не хотел мириться с собственными чувствами. Не хотел любить злейшего врага.       Изуна упокоился в земле, а у Тобирамы осталась его кровь, впитавшаяся в одежду. Годы шли, он наблюдал за тем, как кланы приходят к миру, как разрастается Коноха, помогал брату, участвовал в налаживании мирных отношений с другими скрытыми деревнями, каждый день ощущая пустоту в душе. Это не было полноценной жизнью, скорее просто существование, в котором он отчаянно задавал себе все новые и новые смыслы и задачи, что необходимо решить.       И именно это привело его к тому, что он, нарушив все моральные устои мира, решил вернуть к жизни мертвеца. Даже доверявший ему целиком и полностью Хаширама не знал, над чем он работал в те годы. Техника совершенствовалась со временем, была доведена до идеала и тут же запрещена. И никто не мог знать о том, что Тобирама сам ее использовал, не так часто, как хотел бы на самом деле, но все же.       Любые вопросы касаемо нравственной составляющей ситуации были отринуты.       — И опять этот подвал.       Изуна не был под его контролем. Воскрешенный имел собственный разум и свою волю, но мог быть сильно ограничен в действиях. Тобирама хорошо знал об этом.       — Это единственное место, куда я могу тебя призвать.       Призвать так, чтобы оно осталось в тайне. Никто бы не понял порывов второго хокаге, даже если бы он попытался что-то объяснить. Каждый кого-то потерял, и каждый захотел бы вернуть любимого, но все при этом понимали, что так делать нельзя.       — И кого ты убил сегодня, чтобы меня призвать?       Тобирама вновь ощутил, что минувших пятнадцати лет словно не было вовсе. Все тот же Изуна, своенравный парень с острым языком и сложным характером. Второй хокаге дорого бы отдал за то, чтобы забыть этого человека навсегда, чтобы выкинуть прочь все мысли о нем, не вспоминать его лицо снова и снова. И не думать о том, что все могло бы быть иначе. Ведь не могло же.       — А разве это важно?       Он не помнил толком, когда жизни людей перестали иметь для него смысл. Разумеется, Тобирама никогда бы не пожертвовал, например, кем-то из своих учеников, он бы отыскал шпиона вражеского государства или же предателя, вина которого точно доказана. Но не в этом ли лицемерие?       — Нет, не важно, — Изуна провел ладонью по своим волосам, чуть взъерошив челку. — И что на этот раз?       Хокаге вновь ощутил в полной мере всю неправильность этой ситуации. Интересно, а могло ли хоть когда-то что-то быть иначе? Еще в то время, когда Изуна был живым. Могли бы они с ним сойтись так же, как и Хаширама с Мадарой? Могли бы прийти к миру, не потеряв в бою Изуну? Все эти вопросы звучали в голове Тобирамы намного чаще, чем хотелось бы, а ответов не было совсем.       Он не стал отвечать на вопрос. Учиха сузил глаза и сжал ладони в кулаки, а уже после сорвался с места. Все тот же Изуна, эмоциональный и скорый на расправу, сильный, но редко думающий перед тем, как что-то сделать. Он схватил Тобираму за меховой ворот одеяния и приблизился к нему так, что между их лицами оставалось мизерное расстояние. Изуна был ниже ростом и все таким же молодым, как в день смерти, и смотря на него, Тобирама не хотел думать о том, что он сам изменился.       — Ненавижу тебя, — прошипел Учиха, настолько искренне, насколько только мог. — Лучше бы ты тогда умер, хотя бы не вырывал меня сейчас из загробного мира по своей прихоти.       Он был прав, но от его правоты легче не становилось.       — Возможно, так и правда было бы лучше.       Но тогда клан Сенджу оказался бы в сложной ситуации, и, кто знает, появилась бы тогда Коноха вообще? Так или иначе, кто-то должен был умереть.       — Еще бы. Я проклял бы себя еще сильнее, разбил бы себе сердце, но смирился бы с тем, что есть.       И в этом тоже была правда. Изуна обрел бы силу, что смогла бы уничтожить всех его врагов. Учихи — они такие. Любят сильнее, чем кто-либо иной в мире, и сами же убивают свою любовь, чтобы стать сильнее. Наверное, от того и выросло презрение Тобирамы по отношению к этому клану, которое он пытался побороть и по сей день.       — И уничтожил бы всех, кого мог полюбить? Долго бы ты так продержался?       Изуна фыркнул и придвинулся еще ближе.       — Мне достаточно было убить только тебя, урод, — отозвался он. — Потому, что я и любил только тебя.       Равно как и Тобирама любил только одного человека — Изуну Учиху. Вот ведь как оно сложилось. Дети нескончаемой войны не могли рассчитывать на то, что смогут просто жить и любить. Поставив интересы клана выше своих чувств, Изуна искренне хотел его убить. Поставив интересы клана выше своей любви, Тобирама в итоге сам лично убил того, кого любил. Вот они, реалии бескомпромиссной войны.       Но даже смерть оказалась бессильной в итоге. Тобирама обманул ее, оказавшись в собственной ловушке, что сделала его зависимым от запрещенной техники. Жалкое зрелище.       — Один из нас все равно должен был умереть.       — Лучше бы это был ты, — Изуна чуть расслабил хватку и опустил взгляд. — Слабак, лучше бы ты умер, а не цеплялся сейчас за прошлое. Как же я тебя ненавижу…       Тобирама, наверное, и правда был куда слабее, чем сам о себе думал всю жизнь. Ведь, в конце концов, он оказался зависим, он готов был лишить жизни человека, пусть и преступника, лишь бы на какое-то время вернуть единственного возлюбленного и злейшего врага. До чего же это, должно быть, жалкое зрелище.       — Знаю, — кивнул Тобирама. — Я тоже тебя ненавижу.       Он сам сократил расстояние между их лицами, и Изуна, как второй хокаге и ожидал, сам поддался вперед. Тобирама не знал, какого было бы целовать Учиху, когда тот был живым, ему не довелось это сделать. Зато с воскрешенным он смог в полной мере забыться. Теперь, когда любая борьба была лишена смысла и его жизнь окончена, Изуна позволял ему познать крохи любви.       И так всякий раз, едва им доводилось встретиться путем использования Нечестивого воскрешения. Тобирама мог целовать Изуну, мог трогать его, позволяя себе забыть о том, что тот давно мертв, что сейчас передним лишь тень ныне покойного человека. Что же до Учихи, то он просто позволял творить с собой все, что угодно, то и дело повторяя, что настоящий он все равно не здесь. Учиха до последнего, даже после своей смерти. Тобирама его ненавидел так же сильно, как и любил. Он так же рьяно мечтал навсегда о нем забыть, как и грезил о встрече с ним.       Обхватив чужую поясницу, второй хокаге потянул воскрешенного Изуну в сторону. Как и обычно — времени мало, всего лишь одна ночь, в которую они могут быть близки в полной мере, а на утро техника рассеется. Все еще помня обманчивое тепло Изуны, его срывающиеся стоны и то и дело вырывающиеся в порыве страсти проклятия, Тобирама снова будет класться себе в том, что это было в последний раз. А потом вновь сорвется, возможно через год или полтора, и снова использует технику, осознав, что начинает сходить с ума без хотя бы тени того человека, которого он любил всем сердцем и ненавидел.       Наверное, в его случае смерть будет избавлением. Он найдет человека, которому сможет доверить деревню, а потом с чистой совестью пожертвует собой, дабы сделать хорошее дело и вместе с тем прекратить бессмысленное существование от техники и до техники. И, кто знает, возможно Изуна дождется его в загробном мире.       Ну, а пока техника еще в силе, Тобирама был намерен обмануться вновь и отдаться страсти. Он имел на это право, каким бы страшным ни был вопрос нравственности всей этой ситуации.