(не) бросай меня

       Всё тело ломит, но Иен не чувствует боли. Он сейчас — крошечная пылинка, затерявшаяся среди таких же, как сам, в космосе мироздания. Ни на что у него не хватает сил, ни на что нет желания. Даже смотреть в одну точку, лёжа на боку, свернувшись клубком.        Жизнь бессмысленна и полна горя. Что бы не делал, куда бы не пошёл, они повсюду — горе, беды. И боль. Глухая, утробная. Такая, которая разливается сейчас в его груди, и течёт вместе с кровью по венам.        Время медленно ползёт вперёд, и, кажется, что оно бесконечно. Йен не понимает, где утро, где вечер, а что наступила ночь, узнаёт только по занавескам, которые Микки грубо задёргивает, когда становится совсем темно. Микки рядом, но Иен считает, что совершенно напрасно. Он — инвалид, никчёмный и ненужный, зависящий от таблеток, инвалид с дурной башкой, которая никогда не излечится. А, кроме того, он Галлагер. С такой фамилией в жизни не особо везёт. С такой фамилией долго не живут. Раз так, жизнь закончится раньше, чем он успеет как следует об этом подумать. Быть может, она прервётся сегодня или завтра. Так что, не стоит на него тратить ни время, ни усилия. Иен так и собирается заявить Микки, мол, не трогай меня, чувак, не трать свои силы, но не может — голоса нет, он словно онемел. Впрочем, это к лучшему. У него противный голос. Он сам себя, когда говорит, раздражает.        Становится холодно. Иен кутается в одеяло, как в кокон, но не может согреться. А ещё — внешний шум. Он слышит, как у соседей хлопнула калитка, как залаяли на улице бродячие псы. Где-то вопит кот. Бесит. Судорожно вздохнув, Иен натягивает одеяло, укрывается с головой. Наверное, ему не показалось, что Микки внимательно смотрит на него. Нет, точно не показалось. Микки касается его, поправляет одеяло, ласково проведя при этом ладонью по спине. Иен мысленно умоляет любовника молчать. Он не хочет сейчас слышать его голос. Любой голос сейчас будет безжалостно резать слух. К счастью, Микки молчит. И вскоре даже перестаёт возиться с одеялом. Ура, блять. Ура.        Посторонние звуки нарастают. Иен слышит, как за окном топают чьи-то грузные ноги. Наверняка, эта старуха-соседка пошла за молоком, а, впрочем, он не уверен. Кот вопит всё громче, у него, наверное, сейчас брачный период. Собаки заливаются, их лай больно режет уши. Смеются дети, и какая-то женщина ругает своего отпрыска за то, что испачкал новую футболку соусом.        Жизнь идёт своим чередом. Зачем ему, Иену, эта блядская жизнь?        Сердито вздохнув, он накрывает голову подушкой, и больно толкает локтём Микки, пытающегося подушку убрать. Кажется, Микки говорит что-то вроде: «Ладно, ладно. Успокойся!», но Иен не уверен.        Совсем темно. Микки поднимается с постели. Иену становится страшно. Вдруг исчезнет, уйдёт и больше не вернётся? Он чувствует, что начинает паниковать, и, злой, ворочается в своём одеяле-коконе. Скидывает его на пол, размахивает руками. Мычит. Матерится.        — Иен, спокойно!        Микки оказывается рядом в один прыжок. Хватает его за плечи, сгребает в охапку, позволяя очутиться на своих руках, совсем рядом. Иен втягивает через нос, как в трубку, запах пива и лекарств, которыми провонялся Микки. Блевотный запах. У Иена на него аллергия. Мутит. Собравшись с силами, он пинает Микки ногой, и лупит кулаком по плечу.        — Бля, чувак, тебе нужно принять таблетки.        Кажется, это говорит Микки, но Иен не уверен. Голос какой-то страшный, глухой и чужой.        Таблетки. Его тошнит от одного этого слова. Он не хочет их пить — эти ёбанные таблетки. От них мутит, и вкус во рту такой, будто туда кто-то нассал. Иен стонет, извлекая из своего горла какой-то незнакомый утробный звук, которого сам пугается, машет руками, пытаясь дать Микки в морду. Впервые ясно смотрит на любовника, в его лицо. Милкович больше не кажется ему красивым, а кажется мопсом, который пытается улыбнуться.        Мопсу всё же удаётся запихнуть в него таблетки. Иен смыкает челюсть, не хочет их глотать, пытается сплюнуть. Белые катышки горько щиплют язык.        — Глотай! — слышит он приказ, и получает кулаком в челюсть.        Пытается отмахнуться. Не выходит. Нет. Микки сильнее, он хватает его в охапку, прижимает к груди. Иен раньше не замечал, что он — такой херов дрыщ.        Приходится глотнуть таблетки. Иену кажется, что Микки хочет его убить. Именно это он стонет с болезненным вопросом в голосе, глядя на любовника сквозь внезапные слёзы.        — Конечно, я не хочу тебя убить. Тебе нужно поесть. Я принесу ужин.        Не надо ужина. Еда вредная, там сплошные биодобавки. Вот будешь жрать всякую гадость — превратишься в червя. Да, да, именно так. Эти чокнутые дядьки учёные это знают, но никому об этом не говорят. Индустрия обманывает лохов. Индустрия лжёт.        Микки выходит из комнаты, и Иену становится страшно до усрачки. Ну всё, он не вернётся. Он сейчас сбежит, прямо в окно выскочит, вопя и теряя тапки. Правильно, Микки Милкович, беги. Беги нахуй от конченного инвалида, спасай свою жизнь.        Микки не вернётся. Иен начинает рыдать. Подушка в считанные секунды становится мокрой от слёз. Противной и липкой. Херня. Херова херовская херня. Иен набирает в глотку воздуха, и начинает орать. Он зовёт Микки, кричит, что есть мочи.        В коридоре слышатся шаги. Они кажутся слишком знакомыми. Нет, это игры больного воображения. Это не может быть Микки. Микки сбежал, бросил его. И правильно сделал. Ну его к чёрту, сраного Йена Галлагера. Ну его к чёрту.        Но на пороге комнаты стоит Микки, и держит поднос в руках. Запах еды. Липкий ком подступает к глотке. Иен с болезненным стоном приподнимается на локте, сунет пальцы в горло, и блюёт. Футболка тут же покрывается остатками яичницы и плохо переваренными комками хлеба. Запах у этой дряни такой мерзкий, что блевать хочется ещё сильнее. Фу, гадость. Но это правильно, что он выблевал всё. Лучше сдохнуть от голода, чем жрать эту сраную вредную еду, которую по телику в рекламах крутят.        — Лучше сдохнуть от голода, чем жрать эту хуйню — слышит Иен собственный голос, который не узнаёт.        Микки подходит к кровати, садится у изголовья. Куда он дел поднос? А, поставил на стул рядом. Ладно. Иен чувствует, как любовник трогает его за плечи. Какого хера он творит? Пытается его посадить в постели.        — Иен, тебе надо поесть.        — Нахуя?        — Ты не ел почти сутки. А ты пьёшь эти грёбанные таблетки.        — Я не хочу есть.        — Надо.        Микки запускает пальцы в его рыжие волосы. Блять, да он сейчас в них вцепится, и будет таскать. Иен судорожно дёргает рукой, пытаясь избавить себя от этого пиздюка. Но пиздюк оказывается настойчивым.        — Тебе надо поесть — повторяет он.        — Ладно, — сдаётся Иен, — ладно, бля. Давай свою сраную еду.        На подносе — яичница, и какая-то зелёная хуйня. Вроде, салат. Иен неохотно кладёт их в рот и двигает челюстью. Ему только так кажется, или во рту и вправду скрипят зубы?        Пиздец, какой ужасный звук. Хуже только ножом по металлу.        — Ебать.        — Что такое?        — Сраная яичница смотрит на меня! Ты, бля, видел? Она на меня смотрит! Пялится своими жёлтыми глазищами, нахуй!        — Переверни её на другую сторону, и ешь.        — Да ну нахуй.        Тарелка с грохотом летит об стену. Микки успевает пригнуться, а то бы получил ею в свою тупую головешку. Сука, теперь он точно сбежит, точно-точно! Кому всралось сидеть рядом с таким ёбанным психом? Если Микки сбежит, что тогда ему, Иену, делать? Его жизнь закончится.        Иен начинает дрожать. Могильный холод пронзает каждую клетку. Это всё потому, что, сука, работает соседский кондиционер. Вон, на соседний дом прицепили. Сраные буржуи.        Опять чувствует на себе чьи-то руки. Микки укутывает его в одеяло, забирает поднос, пытается уложить в постель. Иен этому сопротивляется, но мысленно. На большее у него не хватает сил.        Совсем темно стало. Иен щурится, пылится в одну точку, пытаясь разглядеть лицо Микки. Ему кажется, что оно отдаляется. Микки куда-то уходит.        — Ты куда?        — Я принесу воды.        Микки уходит, сраный Милкович и правда уходит! Иен чувствует, что задыхается, начинает икать и плакать. Проходит так много времени, прежде чем Микки возвращается. Наверное, он, Иен, уже успел поседеть за это время. Наверное, копна его рыжих волос уже превратилась в седую.        — Успокойся. Я здесь — слышит он голос любовника рядом.        Микки трогает его за плечи, пытается гладить по спине. Что, если вместо рук, на самом деле, у него палки? И вскоре он станет ими драться?        — Фу, бля, — морщится Иен, — не трогай меня.        — Тебе нужно успокоиться.        — Иди нахуй.        Микки никуда не уходит, не двигается с места. Упрямый. Иен слышит, что кровать жалобно скрипнула, ему чудится, что плачет скрипка. Вскоре он чувствует какое-то тепло внизу живота. Опустив вниз глаза, полные слёз, замечает, что Микки обвил его руками за талию. Как сраную девку во время медляка, нахуй. За кого он его принимает, грёбанный Милкович?        — Иен, завтра ты встанешь.        — Нет.        — Встанешь. Тебе нужно встать. Ты неделю уже так лежишь.        — Нет.        — Что за херня, чувак? Тебе встать надо!        — Иди нахуй.        Микки сердито вздыхает. Ещё одно слово — и Иен надерёт ему зад. А потом выебет в рот, по-жесткому. Но Микки затих, наверное, он не думает сопротивляться. Ладно. Его счастье. Пиздюк мелкий.        Завтра он точно встанет. И надерёт Милковичу его сухую тощую задницу. Пусть Милкович валит нахуй из его сраной жизни. Ему в ней, говнюку, не место.        Завтра он точно встанет. И извинится за то, что натворил в болезни. Кажется, этот приступ самый сильный за несколько месяцев. Хуйня.        Иен чувствует, как Микки принялся гладить его по волосам. Ласкается. Придурок. За что получает удар локтём. Сжимает зубы от боли, и шипит. Так ему, дебилу, и надо. Нехуй распускать руки.        — Отвали — сердито бубнит Иен.        — Ладно-ладно, только успокойся.        Иен снова закрывает глаза, и снова накрывает голову подушкой, пытаясь спрятаться от навязчивых звуков внешнего мира. Мира, который говорит, что он живой. В отличие от Иена.        Иену опять страшно до усрачки. Он боится остаться одному в этом дурацком мире, которого очень боится. Что тогда он будет делать? Что тогда?        — Ты хочешь меня бросить? — жалобно, как девчонка, спрашивает он, и хнычет, ненавидя себя.        — Конечно, нет. Я люблю тебя.        — Ты не бросишь меня?        — Я тебя не брошу.        — Не уйдёшь?        — Нет, не уйду.        Иен заливается слезами, как девчонка. Микки крепко сжимает его в объятьях, заставляя сильнее прижаться к себе. Вскоре дрожь проходит, дыхание становится ровным.        Завтра станет легче, и будет новый день. Без припадка болезни.        А пока — Иен слушает собственное сонное дыхание.        Иен засыпает.