Застывший оскал

— Так… Ты помнишь, что произошло? — До мельчайших подробностей. Могу пересказать тебе каждый из тысячи с лишним перезапусков, если захочешь. — Не стоит. Но… Ты можешь мне выговориться. В конце концов, я — твой психолог.       Я лежал на больничной койке, устремив пустой взгляд в потолок. Я улыбался. Впрочем, как и всегда. Именно поэтому я пришёл сюда.       Среди монстров никто не изучал психологию. Для меня огромным счастьем было найти человека, просвещенного в этой сфере.       Меня мучило моё состояние. С самого детства оно не давало мне покоя. Сколько мне было лет? Десять? Кажется, так. — Ты можешь говорить, Санс. Будет лучше, если ты ничего не утаишь, — размеренный голос мужчины лет двадцати очень успокаивал меня. Мне будто читали сказку на ночь. Моя бы воля — я тотчас бы заснул. Но не в таком состоянии. Всё это окончательно доконало меня. Я вздохнул. Улыбаясь, что сейчас было даже жутковато, я начал говорить.

***

      Я родился в обычной семье. У меня были оба родителя, и мама с папой очень любили друг друга…так мне говорили. На самом деле, я совсем не помню своего отца. Он был главным королевским учёным. По рассказам матери я узнал, что он погиб.       Когда-то… Он создал Ядро — главный источник питания в Подземелье. И однажды, гуляя по нему… Он оступился и упал прямо в лаву. Никто этого не видел так что… Это могло быть самоубийство… Или его мог кто-то туда столкнуть. В любом случае, больше я его не видел, но… Иногда слышал. Он говорил со мной, помогал мне. Наставлял меня. Будто жил внутри моей души.       Мы с мамой жили вместе, в хорошем доме, место наше было в одной из частей Подземелья. Тогда ещё тебя не было на свете. Я был единственным ребёнком в семье, пока не узнал, что у меня появится младший братик.       Мне было восемь, когда он родился, его назвали Папирусом. Я никого не любил больше, чем его. Готов был в любой момент прийти на помощь и защитить его.       Пусть и без отца, но мы жили счастливо, пока…       Война. Война разразилась между двумя расами. Я не понимал, что происходит…       Моя мама состояла в королевской гвардии. И в тот роковой момент… Ей пришлось уйти на войну. Она не хотела нас бросать. А спустя время… Мне сказали, что она погибла.       Папирусу было всего два года. Я не осмелился ему сказать. А когда он задавался вопросом, где наша мама… Я пытался отшучиваться.       Я старался всегда улыбаться. Папирус не должен был знать, что мне плохо или трудно. Я делал все, чтобы ему было хорошо. Скажу честно — в двенадцать лет я вкалывал сразу на трех работах. Каждый день я приходил домой, за сутки выбиваясь из сил и не позволял себе безвольно упасть на кровать, а тут же бежал обнимать братишку. Он ни разу не видел меня настоящего. Не видел моей дикой усталости и частых слёз. Перед младшим братом, с которым я старался быть максимально честен, я носил маску.       Денег не хватало. В какие-то моменты мне приходилось воровать еду с мусорки, что даже воровством по сути не назовёшь. Папируса я кормил свежими продуктами, а сам… Питался чёрт пойми чем. Конечно, ты спросишь, а не плевать ли СКЕЛЕТУ, чем, собственно, питаться? На самом деле, нет. Определённая еда восполняет определённое количество энергии. Соответственно, помои не восстанавливают почти ничего. Это была одна из причин, почему я так выматывался. Но для меня было главным, чтобы Папи было хорошо.       Шли дни, недели, годы. Папирус подрос, в восемь лет он был едва ли не выше меня. А я… Стал умнее. Продвинулся в сфере науки. В шестнадцать лет я наконец смог купить нам дом. Жить стало легче, но ненамного.       Вскоре поступили первые счета. Я хотел обеспечить Папируса по-максимуму, из-за этого суммы выходили чудовищными. И мне снова пришлось устроиться на несколько работ.       Каждый день я приходил домой невыносимо уставшим. Я боялся, что брат увидит мою измотанность. Поэтому я улыбался. Скрывая за насильно натянутой маской весь негатив, скрывающийся в душе, а по ночам обливался слезами.       Иногда младший брат приходил ко мне по ночам. Он частенько заставал меня не спящим, но не замечал этого. За все годы я научился неплохо актёрствовать, изображать сонный голос и вообще притворяться спящим. С подушкой под мышкой, братец ковылял ко мне, утирая выступившие слёзы от нового кошмара. Ложился ко мне, перетягивал на себя одеяло и спокойно засыпал, не давая мне возможности уйти или издать хоть какие-то звуки. Он просил меня прочитать книжку или спеть колыбельную. Такие тёплые моменты очень успокаивали меня.       Папирусу двадцать. В день его рождения я не мог поверить, что он уже такой взрослый. Даже по меркам монстров это уже было много. Двадцати восьмилетнему мне было немного грустно осознавать то, что мой малыш уже вырос. Сбылась его мечта — Андайн наконец приняла его в королевскую гвардию.       Жить лучше не стало. В гвардии почти не платили, счета накапливались. А я продолжал делать вид, что всё хорошо. Это я виноват в том, что Папирус вырос таким наивным. Он никогда не сталкивался с опасностью, считая всех вокруг друзьями. Всегда окружённый любовью, он жил в бесконечном счастье, не думая о проблемах, в которых я в тот момент буквально захлёбывался. И вот однажды… Мне предложили работу в королевской гвардии. Должность оказалась непыльная — часовой в Сноудине. Обязанности ограничивались сидением на определённой точке и слежением за порядком, чем я почти не занимался. Моя будка находилась рядом со входом в Руины, который был закрыт по неизвестной мне причине. Дверь казалась безжизненной и очень подходила для того, чтобы тренировать на ней все мои любимые «Тук-тук» шутки. И однажды, когда я вновь постучал, не надеясь, что мне ответят… Из-за двери раздался голос. Женский голос. Он ответил на шутку, после чего по ту сторону раздался пронзительный, искренний смех, какого я не слышал многие годы даже от самого себя. В душе заиграла надежда, и я рассказал ещё одну шутку. А потом и ещё. Она громко смеялась над каждой, будто её изголодавшая по каламбурам душа, как и моя, была так рада ответу. А когда она наконец просмеялась, я снова услышал каламбур. Только с её стороны. Её шутки вызвали у меня смех впервые за столько лет.       Но однажды, когда я снова пришёл, её смех уже не звучал так радостно. Я спросил её, что могло случиться.       «Пообещай, — говорила она, — что если ты встретишь человека… Ты защитишь его.»       Я был удивлён и насторожен. О каком человеке речь? Все люди на Поверхности, и она это знает.       Она слёзно умоляла меня поклясться в своих словах, когда я натянуто согласился. Как можно было отказать той единственной, что всем сердцем так любила мои глупые каламбуры…       Я ненавидел давать обещания.       С таким грузом на душе я жил не слишком долго. Мои опасения подтвердились. Когда я в очередной раз дремал на посту, я услышал глухой грохот двери в Руины. Первый человек прибыл сюда.       Это была маленькая девочка. Совсем ребёнок. Настолько мелкий и непутёвый, что умудрился свалиться в Подземелье, просто оступившись на краю пещеры. Когда я впервые встретил её, я старался быть дружелюбным. Снова широко улыбался, а когда не был рядом — был неподалёку, выслеживая каждое её действие. Пугливое дитя ни с кем не сражалось, почти без происшествий добралось до замка короля.       Он забрал её душу. В любом случае, мне было плевать. Я был знаком с человеком не так давно и не успел привязаться. А вот Папирус… Он впал в глубокую депрессию. За те несколько дней, пока она была здесь — он успел подружиться и полюбить человека. Шли недели, а он все тосковал, не в состоянии высказать в лицо королю всё, что он думает о затее убийства невинных людей. Бывало, я выводил его из депрессии неделями, месяцами. Иногда получалось. Иногда на его душе всё же оставался болезненный отпечаток прошлого.       Люди падали в подземелье. Как будто где-то наверху стоял конвейер, регулярно скидывающий вниз детей примерно одного возраста, якобы пройти испытание на выносливость. Каждого из их несчастливой шестёрки постигала одна и та же участь. Они приходили. Они уходили. Они умирали. Азгор был беспощаден.       Новый человек ничем не отличался от остальных. Разве что… Он умудрился умереть, не дойдя до замка. Я думал, что всё, ему конец, но… Он появился снова. Недалеко от места, где умер.       Время будто отмотали назад. Как и до его смерти, прибежал Папирус, повторял то, что я уже слышал. Казалось, я один из монстров понимаю, что происходит.       Она могла так сказать, «загружаться». У неё были какие-то точки сохранения, расставленные по всему Подземелью, видные только ей. Она была пацифистом, как и все до этого дети. Но что-то в ней… Пугало меня.       Она была первой, кто победил Азгора. Толково распорядившись силой сохранений, она сумела уничтожить барьер. Монстры были свободны. Спустя столько лет они наконец увидели солнце.       А потом все закончилось. Вернее, началось сначала. Человек. Перезапустил.       Никто из монстров не помнил нашего недавнего освобождения. Никто, кроме меня. Я пытался задумываться над этим. Почему только я могу помнить перезапуски? Я избранный, и это — моя судьба?       Она вернулась. Снова вышла из Руин, на этот раз с ножом в руках. Она решила попробовать что-то новое. Из-под ножа вылетали жизнь за жизнью. Нет, она не истребила всех. И только поэтому я не мог собственноручно её прикончить.       Она приходила снова и снова. Убивая выборочно, словно изучая всевозможные «концовки». Убитый горем за все многочисленные смерти друзей, ни разу не тронутый убийцей, я постепенно сходил с ума. Каждый раз я встречал её в конце пути. Говорил с ней, объяснял то, что она и так знает, только потому, что это была моя работа.       Один раз она решила поиздеваться надо мной. Убила всех, кроме одного, самого хилого монстра, которого и так изрезала до полусмерти. Оставила в живых лишь одного, ради того, чтобы мне не хватило сил, чтобы тоже стать убийцей. Каждый перезапуск меня грызла совесть за то, что я уже в который раз не могу спасти всех, кто мне дорог. В который раз не могу спасти Папируса, который ничего не помнит. Каждый раз, когда я видел его снова, живым, без единой царапины на отливающей позолотой броне, на глазах выступали слезы счастья. Они медленно перерастали в горечь, когда я в многотысячный раз осознавал то, что мне снова предстоит его потерять.       Геноцид. Всё живое в Подземелье покачнулось от этого слова. А потом… Всех не стало. Она секла кинжалом направо и налево, без единой эмоции на лице, лишь иногда на нем проглядывала странная улыбка. Её душа была опустошена, но в то же время переполнена РЕШИТЕЛЬНОСТЬЮ. Качеством, которое и помогало ей видеть точки сохранения, бесконечно перезапускать и снова идти по дороге убийцы. Когда она дошла до конца, я был только рад убить её хотя бы раз, уже осознавая, что спустя несколько секунд после смерти, она снова появится. Я был в ярости. Рвал и метал, убивая её раз за разом, теряя немногочисленные силы. И вот, в последний раз я не смог увернуться. Получил косой удар поперёк груди. Умирал, улыбаясь. Попал туда, куда мечтал попасть со времён первого убийства.       Это было сравнительно недавно. После всего, что произошло, я еще несколько недель, а может и месяцев, слонялся по пустоте в режущем душу одиночестве. Я потерял счёт времени. И однажды, я почувствовал, что становлюсь более материальным.       Я снова вернулся в Сноудин. Все были живы. А я перестал доверять людям. Застывшая улыбка не сходила с моего лица, уже было не понятно, что я чувствую и какие эмоции выражаю. Из-за беззаботного детства, Папирус не придавал этому значения. Смотря на мою улыбку, он лишь считал, что со мной всё в порядке.       Я знал, что она вернётся. И она пришла. Но… С пустыми руками. В её глазах стояли слёзы раскаяния, как только она увидела меня, — разрыдалась и бросилась в объятия, осыпая многочисленными извинениями. Это — сегодняшняя временная линия. Как видишь, мы выбрались на поверхность. Я все ещё ей не доверяю.

***

      Я закончил. Человек слушал меня, как будто я рассказывал детскую сказочку. Подперев голову рукой, он сидел, даже ничего не записывая в своём бесполезном блокноте. Однако помотав головой, он очнулся и снова принялся что-то строчить. — Твоя история весьма нестандартна, Санс, — произнёс мужчина, — теперь понятно, почему ты не можешь не улыбаться. Твоё эмоциональное и психическое состояние не в порядке, правда?       В доброй улыбке проглядывала натянутая гримаса. Я прикрыл глаза. — Вы ничего мне не сделаете. Я не доверяю людям. Я пришёл, чтобы выговориться, а не чтобы меня упекли в психушку.       Человек приподнял брови. Сзади меня я слышал, как открылась дверь. Двое мужчин зашли в комнату, встав по обе стороны моей койки. — Палата номер семьдесят девять, — психиатр кивнул двум амбалам. Те, переглянувшись, схватили меня под руки. — Хей! Отпустите! Я не давал согласия на-       Крики затихли. Трое мужчин удивлённо вглядывались в пустое пространство, вместо которого пару секунд назад видели меня. ---       Я открыл глаза. Кости пробрал лёгкий морозец, обдувая меня прохладным ветром. Я огляделся. Вдали, на горизонте, быстрым шагом шёл Папирус, чтобы в который раз отчитать меня на сон на работе. Вокруг меня был Сноудин. Такой, каким я его помнил. Где-то справа раздался глухой удар массивной двери в Руины.       Только не снова…