Поймай меня, если сможешь

― Тяжёлый день? ― Бармен сочувственно придвигает к нему бокал, на два пальца наполненный виски. ― Не то слово. Уйду в убойный отдел, точно. ― Дазай вздыхает и берёт бокал в руку, смотрит его на свет. ― Или в отдел киберпреступности, надоело, там у них никакой головной боли. И за преступниками они гоняются по интернету, а не по автостраде в час пик. Отличная выпивка, прекрасный бар, впереди заслуженные выходные ― только ничто из этого особо не радует. Сегодня Дазай вновь упустил свою главную цель ― та практически выскользнула из рук, на прощание издевательски вильнув задом краденого холёного майбаха и от души поддав в лицо газов из тюнингованной выхлопной трубы. Дазай гнался за ним до самого Токио ― и упустил. Впрочем, даже надеяться не стоило. И в ближайшее время тоже не стоит. Сорвав такой куш, даже самые рисковые сорвиголовы обычно залегают на дно ― до следующего крупного заказа. Честно говоря, Дазай уже всякую надежду потерял. ― Мне то же, что и у него. На барную стойку рядом падает шляпа, небрежно брошенная рукой в чёрной кожаной перчатке. Дазай смотрит на шляпу и руку рядом со своей пару секунд, отказываясь верить своим глазам. Вот он и допрыгался до галлюцинаций ― очень ярких и реалистичных, завязанных на его бессменной идее-фикс. Немудрено ― если столько времени думать о том, что хочешь заполучить, и не получать этого, у кого угодно крыша съедет. Он медленно оборачивается ― и понимает, что нет. Это не галлюцинация. Это просто реальность встала с ног на голову ― и в этой реальности его идея-фикс нашла его сама. Хотя, наглость ― его второе имя, иначе он не стал бы тем, кем стал. Наглость и риск ― порой Дазаю кажется, что этот парень просто не выживет без дозы адреналина в мозг ежедневно. Это действительно он. Рыжие волосы, острый, насмешливый и одновременно ― тяжёлый взгляд, неизменные кожаные перчатки, прикрывающие изящные кисти рук, привыкшие возиться с деталями и проводами. Дазай сам видел на этих руках ожоги ― в конце концов, никакая работа не проходит бесследно. Для их обладателя лёгкие травмы ― часть имиджа и профессии. Накахара Чуя. В определённых, весьма специфических кругах ― живая легенда, пример для подражания, везунчик, заласканный судьбой, избранный ею на желанное всеми место своего единственного любимчика. И персональная головная боль Дазая вот уже несколько чёртовых лет. Накахара Чуя. Собственной персоной. Стоит, ухмыляясь, совсем рядом ― а нет, уже усаживается на высокий стул и требует подать ему выпивку. Шумный, яркий, привлекающий внимание ― как он вообще может быть таким с его-то работёнкой? Как правило, люди подобного ремесла ― скрытные, тихие и незаметные, в них не заподозришь не то что профи экстра-класса, а в принципе людей, вхожих в криминальный мир. Но всё это ― не про Накахару Чую. ― Что? ― Он вызывающе улыбается и подмигивает Дазаю. ― Не ожидал? ― Тебе не откажешь в эффектных появлениях, ― язвит Дазай в ответ. ― Вот только наручников у меня с собой нет. ― Я не готов сегодня к ролевым играм, прости. ― Накахара, его грёбаное проклятие, хищно ухмыляется, демонстрируя идеальные белые зубы, в два глотка приканчивает выпивку и машет бармену, чтобы повторил. ― И вообще, зачем так сразу? А как же для начала поговорить? ― Нам с тобой не о чем разговаривать, Накахара. ― Дазая обуревает злость ― на себя, на него, на то, что его опять обвели вокруг пальца. На то, что он всё ещё сидит на стуле и разговаривает с преступником вместо того, чтобы скрутить его и вызвать подкрепление. ― Сколько раз ты пытался меня поймать, Дазай? ― Накахара просит пепельницу, закуривает, не глядя, бросает именную зажигалку на стойку. Смотрит с лихим прищуром и, кажется, читает мысли. ― Сто, двести? Думаю, после этого ты вполне можешь звать меня по имени. ― Не льсти себе, Чуя. ― Имя срывается с губ Дазая против его воли, на удивление легко, ласково ложится на язык и остаётся там ― послевкусием дорогого вина, горечью неудач, сладким предвкушением того, что сегодняшний вечер закончится вовсе не так, как Дазай ожидал. Не одиночеством в пустой тёмной квартире, безликой и вовсе не похожей на обжитую. Обычное дело, когда приходишь домой только помыться и переночевать. Дазай и сам не знает, откуда оно взялось, это предвкушение ― ожидание, будоражащее кровь, от него вдоль позвоночника бегут мурашки и виски, кажется, опьяняет сильней. Он должен держать себя в руках. Вот только хочет он вовсе не этого. ― И ты не боишься вот так вот запросто заявляться в мой любимый бар, пить мой любимый виски, зная, что у меня на руках ордер на твой арест? ― Дазай вздёргивает брови, делая глоток. Смотрит в глаза Чуе поверх кромки бокала, провоцирует, но принимает его игру. Как же, черт бы всё побрал, легко и с желанием он её принимает. ― Если бы я был трусливой сволочью, я бы зарабатывал на жизнь иначе. ― И как же? ― Не знаю, носки вязал. Или вон, в копы бы пошёл. У тебя же получается, значит, и у меня получилось бы. Да дай ты сюда уже эту грёбаную бутылку! Последняя реплика обращена к бармену ― и Дазай, честно говоря, с Чуей согласен. Ему не доставляет удовольствия, когда кто-то крутится рядом, мешая разговору. Стоп. Разговору? Дазай, мать твою, Осаму, что за хрень ты творишь? Ты же коп, чёрт возьми, эмоции в сторону, делай своё блядское дело! Но Дазай сидит, словно приклеенный к стулу, и наблюдает за тем, как Чуя разливает по бокалам виски ― так же небрежно и безупречно, как делает всё остальное. А Дазай совершенно бессовестно залипает ― на нём. На том, как обтянутые чёрной кожей пальцы обхватывают бутылку, на том, как Чуя щурится, отмеряя выпивку на глаз, на закушенной нижней губе, слегка обветренной, но наверняка мягкой на ощупь, на зажатой между пальцев другой руки сигарете, дым которой попадает Дазаю в глаза, вынуждая зажмуриться и отвернуться. «У тебя же получается». Нихрена у него, блядь, не получается. ― Ты не смог бы работать копом, ― говорит Дазай, забирая свой бокал. ― Ты слишком вздорный для этой работы. В тебе нет ни капли совести, я уже не говорю про уважение к закону. ― Но ведь это тебе во мне и нравится? Вопрос ― словно пощёчина, хлёсткая и за дело. Дазай рад, что в этот момент не пьёт, иначе точно бы поперхнулся. А так у него есть пара мгновений, чтобы прийти в себя и взглянуть на Чую с холодным ― как он надеется ― равнодушием. ― С чего ты это взял? ― С того, что я тебе нравлюсь. ― Чуя обвиняюще указывает на него пальцем. ― Иначе ты бы уже давно арестовал меня. ― Интересная постановка проблемы. ― Дазай рассматривает его пристально ― острые, красивые черты лица, нахальную ухмылку, прядь волос, упавшую на лоб. Почему это всё не могло произойти с кем-то другим? С кем-то, кто не поддался бы его обаянию так охотно и с радостью? ― Я скажу тебе больше. ― Чуя ставит стакан на стойку, кладёт сигарету на край пепельницы и вдруг придвигается ближе ― так близко, что Дазай чувствует его дыхание на своей щеке. ― Ты мне нравишься тоже. ― У тебя слишком высокое мнение о себе. ― Дазай не двигается, но прикладывает максимум усилий, чтобы не пялиться на его губы. ― Сбавь обороты, Накахара. Я всё-таки коп. Губы, на которые он старается не пялиться, кривятся в усмешке, а в глазах вспыхивает истинный спортивный азарт. ― Предлагаю пари. Я сдамся, если ты меня догонишь. ― А не боишься? ― Дазай сжимает руку, лежащую на колене, в кулак, впивается ногтями в ладонь ― всё, что угодно, только бы не послать нахрен должность, статус и обязательства и не перейти черту первым. Он знает ― Чуя именно этого и добивается. Дазай и сам не заметил, с какой лёгкостью начал звать его в своих мыслях по имени. ― Тебя? ― Чуя закатывает глаза. Отодвигается ― Дазай не знает, благодарить за это небеса или проклинать, потому что теперь ко всему прочему его будет преследовать ещё и фантомный привкус сигаретного дыма на губах. ― Как-то раз я уже догнал тебя. Судьба изменила Накахаре Чуе всего однажды ― но улыбнулась Дазаю лишь для того, чтобы показать зубы. И дать понять, что желаемого он не получит. Зато Дазай получил другое ― на множество последующих дней и ночей. Воспоминания. Пронзительный взгляд синих глаз, потемневших от гнева и уязвлённого самолюбия. Хрипловатый голос, въевшийся в память, обещания привязать его к бамперу за ноги и прокатить мордой об асфальт, ногу, нагло заброшенную на ногу, руки без перчаток, но в металлических браслетах, обхвативших запястья, длинные пальцы в мелкой веренице электрических ожогов и ярость, плещущую через край. Твою мать, каким же он был в тот момент красивым. Дазай помнит. Наверное, тогда он и поехал крышей окончательно. ― Как-то раз. Всего один. ― Чуя ухмыляется. ― Это ещё не статистика. Обещаю, я буду поддаваться. ― Избавь. ― Дазай допивает и со стуком ставит бокал на стойку. ― Твои условия? ― Через центр до порта, оттуда в Токио, конечная точка ― телевизионная башня. ― Чуя спрыгивает со стула и подхватывает шляпу. ― Поднимем на уши столичных копов, Дазай? Только без этих ваших штучек. ― Я играю честно. ― Дазай встаёт и прислушивается к себе ― он выпил немного и вполне способен вести машину на предельной скорости. Вот только по сравнению с майбахом его хонда ― просто ржавое корыто. ― Я тоже. ― Чуя, сверкнув улыбкой, направляется к дверям. ― Не думай, что я позволю тебе пытаться догнать меня на той развалюхе, на которой ты ездишь. ― На чём же тогда? ― Дазай выходит за ним и, машинально взглянув на стоянку, в первое мгновение теряет дар речи. А потом понимает, что уже не имеет значения, кто из них победит. Чуя уже сдался ― а он уже принял его добровольную капитуляцию. И оставил её только себе. В качестве подарка за прорву упущенных лет. Он ни с кем не собирается делиться своей победой. ― Вот та, красная, твоя. ― Чуя снова закуривает и выдыхает дым в ночь. ― Не знаю, почему, но я решил, что тебе нравятся феррари.