breathe.

Парень перебирает лепестки давно засохших цветков, что хранятся в небольшой книжке, которой уже около семидесяти лет. Книжка эта раннее являлась дневником его бабушки в детстве. Приятно пахнущие страницы, что пожелтели со временем, так и манили распахнуть книгу и вновь увидеть скрытую в ней коллекцию различных лепестков и даже бутонов со стебельками вымерших полвека назад растений. Сейчас не то время, когда можно встретить большое количество ярких и пёстрых цветов, просто прогуливаясь по улицам. Простой одуванчик, когда-то покрывавший всю планету, сейчас является одним из вымерших видов. Специально для растений, что вымерли во время эволюции человечества, выделили целую книгу, напоминавшую Красную Книгу. Но она далека от неё... Она получила необычное название — «книга смерти». Почему? Потому что без существования растений вымрет и человечество, и животный мир, и прочие живые существа. За исключением микроорганизмов. И только болезнь, которая, казалось, сама приводит людей к вымиранию, может всё спасти... Ханахаки — болезнь, чаще приводящая к летальному исходу, вызванная неразделённой любовью. И к великому счастью, Ким Намджун ещё не подцепил этот вирус. — Намджун! — кричал отец, когда Ким ещё был ребёнком. — Не смей брать эту книгу при гостях! Если её заметят, считай, это конец для всех нас. Он не понимал этих слов, когда был ребёнком. И лишь сейчас осознаёт всю серьёзность ситуации, но не перестаёт быть благодарным бабушке за необычный интерес в давнем прошлом, благодаря которому парень сейчас знает куда больше, чем научное сообщество и государство. И благодаря этой же книге государство имеет молодого и столь умелого и хорошего доктора. И именно благодаря ней Намджун не познает всю боль ханахаки. Ну а кто такой Ким Намджун? Лучший молодой доктор страны с 89-бальным результатом на экзамене для докторов-садоводов. Иначе их называют tbf — the blooming flower. Но люди решили не заморачиваться с формальностью и называют их просто докторами или коллекционерами. Докторами, которые не имеют права любить... — Герань, — вздыхает парень, оглядывая лепесток цветка, что принесла девушка с желанием узнать о виде растущей в ней растительности. — Это красивый цветок, но не вымерший, так что Вы можете не завещать своё тело нам. Вам лучше признаться любимому, — он отдаёт лепесток в руки хозяина, а сам садится на стул напротив неё. — Или лучше закончить жизнь обычной смертью, после чего цветок, растущий внутри Вас, прорастёт. Каждому из его посетителей было больно от подобных слов. Никто не хочет умирать. И также никто не хочет признаваться, зная, каким будет ответ, ведь ханахаки появляется лишь у людей с невзаимными чувствами. Но Намджуну абсолютно плевать, как бы грубо и эгоистично это не звучало. Доктора должны обладать определённым хладнокровием для лучшего принятия решения. — Это невозможно... — Невозможно что? — Я не смогу признаться. — Почему же? Он Вам родственник? — Нет, потому что... Он уже влюблё.. — она не смогла договорить из-за резкого кашля и цветков, что полезли выше к горлу. Она прикрывала рот руками и пыталась подавить кашель, но ничего не удалось, и на пол посыпались нежно-розовые лепестки. — Подождите, Мисс! — он вскакивает со стула и подбегает к девушке. — Сейчас же прекратите думать о нём! — повысив тон и несколько раз хлопнув по спине, говорит Джун. Смерть в его доме, тем более от ханахаки, — не то, что он желает видеть. — Не смейте более приходить сюда. Я никак не смогу Вам помочь, возможные варианты я Вам уже сказал. Подняв девушку за руку со стула, он помог дойти ей до ворот и покинуть дом. Это мир, где ты вынужден умереть и принести собственное тело в жертву для процветания мира и отмены исчезновения человечества... Время, в которое люди обречены на фальшивые отношения и ненастоящую любовь...

***

Парень делает глоток и достаёт из холодильника холодную воду. Во рту всё ещё ощущение внезапно настигшей его рвоты. И как бы он не полоскал рот, сколько бы не пил воды и сока с более эффектным вкусом, это чувство не проходит. Он понятия не имеет, почему желудок решил отказаться от еды. Да и еда — сильно сказано. Он позавтракал питьевым йогуртом, так как с утра не был в силах завтракать чем-либо посытнее. Срок годности йогурта не вышел, но Сокджин, как зовут парня, всё же решил выбросить остальные бутылки во избежании повторения этой картины. — Хён, — на кухне появляется Юнги, всё ещё одетый в пижаму, так как ложится только под утро, а после спит до обеда и позже. — Ты столько раз бегал воды пить... — видимо, Ким разбудил его. — Я, кажется, отравился, — без капли вранья отвечает старший, наливая в стакан, который специально оставил на столе, воды. — Привкус рвоты не пропадает. Я уже и зубы чистил, и рот поласкал несколько раз... — Отравился? — удивляет Мин, подойдя ближе к парню. — Чем? Мы же следим за сроком годности. — Да в том-то и дело, что без понятия, чем... — Посмотри в интернете. Если что, лучше к врачу сходим. — К врачу? Из-за тошноты? У них других дел, поважнее, по горло. Да и глупо это как-то... — Им платят за это, — улыбается младший, открывая холодильник. Раз он проснулся и уснуть больше не смог, то надобно уже и позавтракать. В конце концов, не ел со вчерашнего вечера. Мин берёт с холодильника пару помидоров и, закрыв дверь холодильника, оборачивается, чтобы пойти к столу, но не успевает, так как роняет помидоры на пол из-за Джина, моментально пробежавшего мимо него в сторону ванной. Не уделяя внимание упавшим помидорам, Юнги бежит за старшим в ванную, где, держась руками за стульчак, на коленях перед унитазом сидит Джин. Вздрогнув от кашля, младший садится рядом с Кимом и рукой гладит по спине, успокаивая, как в детстве ему делали родители при тошноте. — Сок, — произносит Джин, вытирая слюну с губ. Лицо краснеет, в глазах собираются слёзы, во рту — слюна. Он чувствует сильную пульсацию в висках и учащающееся сердцебиение. — Я хочу ещё... Но ничего нет, в моё желудке больше ничего не оста... — он не договаривает из-за поступившей рвоты. — Джин... — тихо проговаривает Мин, второй рукой убирая волосы со лба старшего и придерживая их. Он вырвал собственную слюну с... лепестками, что быстро мокнут в воде, смешанной с рвотой. — Хён.. ты влюбился? Ким с будто увеличившимися глазами смотрит вниз, на лепестки неизвестных ему цветов. Он сглатывает, не сдерживая накопившееся слёзы. Да быть этого не может... Он не влюбился. Просто не мог влюбиться. Ему не в кого влюбляться... — Видишь, — говорит Юнги, обнимая старшего за плечо. Они сходили к врачу, но тот не смог ничего не сказать, кроме того, что им нужно к специальному доктору. Услышал только это, Джин понял, во что вляпался. Он даже не знает, в кого влюбился. Значит ли это, что ему ничего не остаётся кроме завещания своего тела? И даже это, только если его цветок является редким или вовсе вымершим. — Сходим и проверимся, узнаем, что можно делать. — Ничего... — Ким падает на корточки, закрывая рот ладонью. Перед глазами всё плывет из-за скопившихся слёз. — Намджун говорил, что излечиться от ханахаки практически невозможно... — Намджун? — младший садится рядом, обнимая. — Тот, который заслуженным доктором является? Намджун — парень, живший с Джином по соседству до девятнадцати лет. Позже он уехал в другой город ради обучения, но связи со старшим полностью не разорвал. Они иногда списывались, бывало даже, что созванивались. Сокджин, закончив университет, даже стал иногда посещать младшего, подбадривая его и поддерживая. Но чем сильнее Джун углублялся в работу, тем реже он стал контактировать с Кимом, пока вовсе не перестал. Будет ли он переживать, будет ли разочарован, узнав о том, что на сей раз заболел его единственный за всё время друг? Которого он сам же оставил...

***

Ким поливал цветы в саду, закончив вытирать от пыли и грязи листочки и срывая ненужные лепестки. Его родителям, возможно, стало бы противно от собственного сына, который буквально заботится о цветках погибших тел. Именно Намджун подтолкнул на завещание тела ради хорошего будущего, именно он косвенно является убийцей. Убийство во благо? Да ему всё равно, он выполняет часть своей работы. Этот мир сможет зацвести только благодаря многочисленным жертвам. — Кто? — спрашивает сам себя Нам, услышав стук в ворота. Ему давно стоит установить звонок, но руки до этого всё никак не дойдут. Он кладёт лейку на землю и по дорожке покидает сад, направляясь к калитке. — Сокджин, — открыв калитку и увидев перед собой знакомого человека, тихо произносит Джун, глотая собственную слюну. — Вы были записаны? — спрашивает, словно ничего не бывало. Он остаётся стойким, таким, каким и должен быть с абсолютно всеми. — Нет, — грустно улыбаясь, отвечает старший и протягивает пакетик с свежеиспечёнными булочками, которые он сам же приготовил для старого друга. — Прошу, прими без очереди, мы заплатим больше, чем надо. «Мы». Ким только сейчас заметил парня возле Джина, чуть ниже него. «Заплатим больше, чем надо». Слышать эти слова из уст старшего почему-то больно. Возможно, в будущем Ким осознает, насколько сложно жить другим, чьи жизни посвящены не им самим, а тем, кто родится позже. Чтобы мир расцвёл... — Прошу прощения, но я не смогу Вас принять сейчас. У меня куча своих дел, так что Вам лучше записаться заранее и придти в нужный день, — на одном выдохе говорит Джуну, не принимая пакет, а наоборот, притягивая его обратно, к Соку. — Да чёрт вас побрал, а! — заговаривает, наконец, второй пришедший с пока ещё незнакомым Джуну именем. — Вы же друзья, что за формальности! Тебе пять минут жаль уделить человеку, с которым дружишь на протяжении всего времени? — а дружат ли они сейчас...? — Намджун, пожалуйста... — Я тебя знать не знаю! — почти кричит тот. — По старой дружбе приму тебя, — оглядев Джина, выносит тот и притягивает во двор его за руку. — А тебя попрошу остаться здесь. По дружбе. По старой дружбе. Он сажает его на стул в комнате, что обстроена далеко от современности. Но и это по-своему эстетично, атмосферно и уютно. Джину всегда здесь нравилось... Сидеть в сторонке и просматривать старые блокноты с засохшими цветами или энциклопедии. А после ухода пациента пить кофе с младшим, вспоминая моменты из детства. Ему здесь определённо нравилось... — Судя по всему, ты заболел ханахаки, да? — спрашивает Джун, садясь напротив хёна. — Я сначала подумал, что ты пришёл вновь, как раньше... Морально поддержать, возможно. Но мне ни к чему сейчас поддержка и присутствие лишнего человека в доме. И слова того парня подтвердили мои догадки, что ты пришёл по другой причине. — Его слова ранят, они делают так больно, как ничто другое. Ему действительно стало плевать на всё, кроме него и его работы. — И в кого же ты влюбился, мой дорогой? Ему бы самому знать... — Ты стал таким... — Каким? — Ужасным. Намджун сильно изменился. Всё детство Джин, слушая младшего о мечтах стать доктором, представлял короткие сцены, как по выходным, оба свободные от работы, они бы сидели на диване и, обнимаясь, смотрели бы какой-нибудь фильм, пытаясь полностью расслабиться. Джин сумасшедший? О, нет, просто мечты ребёнка, которые, кажется, и привели его к смерти. Это Намджун? Быть может, Сокджин влюбился в своего друга, которого вживую не видел целых два года из-за того, что тот сильно занят работой и с головой в делах? Кима это раздражало, но он не мог ничего сделать. Он лишь забытый друг знаменитого на весь мир доктора, талантливого и умелого. — Так ты ответишь на вопрос? — вздыхает доктор, кладя ногу на ногу и откинулся на спинку стула. — Давай быстрее, я и так нарушаю своё расписание, принимая тебя. — Я не знаю. Не знаю, в кого влюбился! Не знаю, когда успел! Сок стискивает зубы, чувствуя, как в горле першит. Он сдерживает кашель, делая всё только хуже. Младший обводит его взглядом, о чём-то задумываясь и будто оттягивая момент, чего-то дожидаясь. Стуча пальцами по подлокотнику, он останавливает взгляд на Джине, заставляя того нервно сглотнуть и... — Три. Джин падает на пол из-за внезапного приступа кашля, который не получилось сдержать. Он чуть ли голос не рвёт, пытаясь откашляться, но от этого кашель становился всё сильнее, и вскоре на пол падают капли крови со слюнёй. Ким тяжело дышит, пытаясь вдохнуть больше кислорода. Он почти плачет, сжимая пальцы и упираясь ими в пол. Плачет ли он от безвыходности или от равнодушия Намджуна к нему и приступу, что сейчас произошёл — неизвестно. Он просто плачет. Ему просто нужна помощь. Сейчас он нуждается в поддержке. — Не всё, — произносит Нам что-то, что понятно только ему. Соки смотрит на него снизу-вверх, оставаясь на коленях. Смотрит так с жалостно, с надеждой на что-то. Но Ким игнорирует взгляд, про себя вновь отсчитывая секунды до нового потока и попытки вырыть лепестки из организма. — Ещё. Старший не успевает ответить и встать, как снова поддаётся кашлю в сопровождении боли в горле и лепестках, что подают на пол, запачканные кровью. Парень держится за горло, осторожно встаёт и садится на стул с дрожащими коленями. Горло сильно болит так, что глотнуть невозможно, а во рту чувствуется лёгкий вкус железа. Намджун смотрит вниз на лепестки нежно-розового цвета и в голове отмечает возможные варианты цветов, которым принадлежит данный лепесток. Он натягивает на руку перчатку и опускается на пол. Старший внимательно наблюдает за тем, как Намджун берёт лепесток и осматривает его. — Космея... — у Джина сами собой перед глазами проносятся картинки, тексты и примеры данного цветка из блокнотов друга. То, как Ким узнал это, лишь взглянув на лепесток бутона — удивительно. Вон он, действительно лучший доктор страны с 89 баллами. Прямо перед ним. — Вымерший цветок, — подняв взгляд на старшего, договаривает парень и облизывает губы, после чего встаёт. Вымерший цветок. Джин не знает того, в кого влюбился. И он прекрасно знает, что хочет сказать младший: раз невозможно излечиться, то не остаётся ничего другого, как завещание тела. «Ким Сокджин — парень, пожертвовавший своё тело учёным ради мира и всего человечества. Именно благодаря нему в природе вновь зацвёл удивительно красивый цветок — космея» — представляет себе будущие предложения из учебников учеников Джин и кусает губы. — Можно ведь сделать операцию, — перебив ещё не начавшего говорить Намджуна, выдаёт парень и подскакивает со стула. Неужели лучше потерять чувства, потерять возможность любить, чем оставить своё тело этому миру и будущему? Доктор смотрит на него с расширившимися зрачками. Возможно, он стал более хладнокровным, чем был раннее, но это не значит, что он посмеет хоть заикнуться о принудительной смерти человеку, который является частью его жизни. Кем бы не являлся Намджун, он всё ещё человек с присущей каждому живому существу совестью. — Ты думаешь о том, что говоришь? — неожиданно спрашивает младший, удивив Сокджина, который мысленно попрощался со своей любовью, о которой даже не знает. — Во-первых, я ничего сказать не успел. Во-вторых, ты с дуба рухнул? Ты потеряешь свои чувства, а возможно, даже эмоции. Сядь. — Сокджин садится. — И лучше расскажи, как узнал о болезни. — Меня стошнило... — доктор изгибает бровь, делая вид, что удивился, а Джин корчится из-за боли в горле. — Но не цветком. Меня стошнило из-за йогурта, а позже ещё и из-за сока. Я ничего не ел с утра... Подумал, что, быть может, отравился. Но рвотные рефлексы продолжали действовать, хотя желудок был уже пуст, и тогда... цветок... Ким хмурится, понимая, что произошло. Не позавтракав бы тогда, Джин перенёс бы всё обычным кашлем, но это дошло до рвоты. Ханахаки только появилось и начало свою работу, а лёгкий завтрак Сокджина помешал этому. Следовательно, это был примерно третий день с зарождения цветка. — Хорошо, я понял. Остался единственный вопрос. Почему и из-за кого? Ты уверен, что не чувствуешь ни к кому симпатии или не имеешь чувств? Уверен, что никого не любишь? Возможно, ты создал иллюзию, потому и появилось ханахаки. — Уверен... *** Джин сидит на коленях в ванной, лоб и глаза закрывая ладонями, которые полностью мокрые от пота и нескончаемого количества слёз. Рядом сидит Юнги, всё также гладя по спине, стараясь утешить. Футболка старшего испачкана кровью, как и его домашние брюки в районе бёдер. Ким ничего не ел с утра, лишь пил воду, которую, видимо, и вырывал, иногда вместе с лепестками. — Кровь, тошнота, боль в голове и горле... Точно ли это ханахаки? — непонятно кого спрашивает Мин, второй рукой проведя по лбу старшего. Тот чуть ли не горел. — Юнги.. — Да, хён? — Какие у тебя любимые цветы? — младший с вопросом в взгляде смотрит на хёна и пытается понять, что навело Джина на подобные вопросы. «Возможно, это твой дружок?» Намджуна сидело у него в голове весь день. — Розы. — Романтик такой, видимо. Но Джину от этого слова становится больнее. Лучше бы его возлюбленным был именно этот тонсен, так было бы меньше проблем. Но судьба решила пошутить над ним, натравив на безобидное тело и невинного Сокджина то, что сложно понять даже Ким Намджуну (или нет?). И только перед сном он вспомнит то, что вспомнить невозможно — сон, приснившийся ему прошлой ночью, отрывками показанный сейчас в голове Кима. Детское воспоминание, утерянное со временем, связанное с Намджуном, который так мило улыбался и показывал свои глубокие ямочки, которые хотелось зацеловать и которые сейчас он показывает лишь себе в зеркале, что разбито уже года три, но продолжает висеть в комнате. Парень соврёт, если скажет, что перед сном не плакал из-за Джуна, который так нагло оборвал все связи со своим хёном, который больше не обнимал ночами и не успокаивал, когда старший ссорился с родителями. Огорчатся ли его родители, узнав, чем заболел их сын? Вспомнят ли о нём вообще? Что там, где-то в Сеуле, живёт их родимый сын, успешно окончивший университет и некоторое время подрабатывающий в кафе недалеко от дома, пока его заявку на работу рассматривают. Как они отреагирует на то, что Джин одной ногой в могиле? Ведь он влюбился в того, кому запрещено любить. Узнает ли об этом Намджун? А он уже знает, увидев лепесток своего любимого цветка, с которым искал человека на протяжении нескольких лет, но люди никак не осведомлены о данном цветке, а значит, он не может вырасти внутри человека... Но Ким не столь жесток, чтобы вести на верную смерть человека, который по сути является его единственным приятелем за всю жизнь. Он жестоко отнёсся к нему, из-за чего, видимо, Джин и заболел тем, что изнутри губит человека. Ему нужно ещё немного времени, чтобы всё обдумать и выявить самый разумный вариант решения. А самым разумным вариантом, несомненно, была бы операция. В конце концов, Намджун всё ещё остаётся доктором, кем бы для него Сокджин не являлся. Им просто не повезло родиться не в то время... — Прошу прощения, — закрыв дверь в туалет и быстро моргая, произносит Джин и быстро возвращается к работе, поправляя слегка спавший с плеч фартук, но его останавливает тяжёлая рука, как понял Джин, директора. — Сокджин. Твой фартук запачкан...кровью? — указывая на пятно на фартуке в районе груди, спрашивает директор и отпускает парня. — Я слышал твой плач, Джин. Нет, скорее, тихий рёв. Что произошло? — Прошу прощения, — кланяется тот немного и старается уйти, но и на сей раз не получается, его вновь останавливают. — Пожалуйста, просто дайте мне отработать последние месяцы... Я приложу больше усилий. Считайте, что теперь я не просто подрабатываю... И удаляется, еле сдерживая слёзы. Мужчина соврёт, если скажет, что ничего не понял. *** Намджун стоит в ванной перед зеркалом и смотрит, не отрывая глаз, на своё запястье, что посинело от перекрытия крови. Он ощущает лёгкую боль, словно изнутри что-то режет, вроде игол или тонкого ножика. В подсознании парень понимает, что всё это значит, но в реальности он отказывается воспринимать этот факт. Через час должен придти Сокджин, чтобы Джун обрезал вырывшиеся за месяц из-под кожи стебельки с закрытыми бутонами. Сам старший отказывается их резать, боясь причинить себе ещё больше боли, потому попросил своего старого друга. Знал бы Намджун, что сам подвергся большой проблеме, не стал бы и отвечать. Нахмурив брови и зажмурив глаза от пронзающей боли, он выдыхает и рукой нащупывает канцелярский нож на ванном столике. Взяв его в руки, он открывает глаза и подносит лезвие к коже, проводит аккуратно, внутри перенося целый ураган из-за страха, боли и того, чем может быть то, что находится под кожей. Сделав глубокий вдох, Ким давит сильнее ножом и прорезает верхний слой кожи, скорчивается и режет дальше, глубже. Он прерывисто дышит, будто забыв, как правильно дышать. Сердце перехватывает от ощущения чего-то внутри, его будто сковывают, не давая забиться вновь в правильном темпе. Парень, не выдержав, кидает нож на пол и хватает ладонью правой руки запястье. Больно. Настолько больно, что хочется задохнуться тем, что так сильно рвётся к горлу. Ким падает на колени, локтями ударяясь о кафельный пол и чувствуя, как несильно разодралась кожа. Он убирает руку, роняя слёзы, чувствует, как изнутри всё режет из-за цветка, но ничего сделать не может. Не проходит и полминуты, как наружу показывается небольшой бутон и верх стебелька, чему парень сильно удивляется, вытирая глаза. Он сразу догадывается, кем является это чудо. Тюльпан. Но цветок не может так быстро расти, если только... — Намджун! — слышит он со двора, а после открывшуюся дверь и шаги в комнате на первом этаже. Но у тюльпанов не бывает колючек... — Я в ванной, подожди! — кричит доктор, быстро хватая упавший нож. Кое-как уловив тихое согласие старшего, он, придерживая бутон пальцами этой же руки, где он вырос, другой рукой срезает. Бутон алеет моментально и падает на пол. Обрываются лепестки и разносятся вопли. Он режет не цветок, а себя. То, что породили его чувства. Сокджин от крика вздрагивает и замирает на месте. Что-то колит в сердце. В самом прямом смысле. Он не замечает, как рванул к лестнице наверх, чувствуя родное и больное одновременно. Чуть не ударившись о дверь, он останавливается и кулаками начинает стучать по двери, крича только одно слово. Намджун. Намджун не может. Не может встать, не может открыть дверь, не может сказать, что всё в порядке и он лишь упал, не может даже сесть. Он не способен сейчас вдохнуть, лёжа на полу и немо крича. От плача Сокджина становится всё хуже, секунда длится часом, запястье истекает кровью. — Прекрати... — тихо произносит он через силу, но и это старший услышал, замер и затих. Руку кладя на грудь и кровью пачкая белую футболку, Джун делает глубокий вдох, только сейчас понимая, насколько всё-таки прекрасно — дышать. С трудом встав, он открывает кран и несколько раз полоскает лицо холодной водой. Глаза болят, лицо горит — он не в порядке. Он в полном непорядке. — Чего ты кричишь? — открыв дверь и быстро выйдя, чтобы Джин не заметил нож, кровь и лепестки, спрашивает доктор у потерявшегося в пространстве старшего. — Чего кричишь, я спрашиваю. Я пытался привести себя в порядок после прошлого посетителя, но не успел. Так уж и быть, пойдём, обрежем тебе лишнее. — Кровь... — Впервые видишь? — усмехается Джун и проходит мимо. Старший стоит, не понимая. У него только что произошли довольно реалистичные галлюцинации? Они появились из-за ханахаки? Но Джин точно помнит крики и резкую боль в груди. Развернувшись, он смотрит на уходящего по лестницам вниз Намджуна и только потом спускается сам. Это был не просто крик, это был вопль, рёв, пробирающий до мурашек. Если бы это была действительность, страшно бы было представить, какую боль почувствовал Намджун. Пройдя в главную комнату, где коллекционер принимает посетителей, парень садится на стул перед висячим на стене зеркалом, пока младший готовит ножницы и надевает перчатки. И даже не спросил. Не спросил, каково было Сокджину за этот месяц, была ли вновь рвота, либо ещё что. Ничего. Намджуну не интересно? Или он не хочет что-либо знать о том, кто умрёт, если это его друг? Бывший друг. Но это ведь его работа. — Расстегни верхние пуговицы, — через силу произносит Ким, стараясь быть менее подозрительным. У него стало ужасно болеть горло, что и говорить становится сложно. Сокджин младшего слушает и расстёгивает первые две пуговицы, после чего Джун спускает рубашку на плечо, открывая своим глазам острые ключицы, исцарапанные и изрезанные, как уже известно, цветком. Но что самое красивое и одновременно ужасное — сам цветок, вырвавшийся наружу. Стебелёк видно очень плохо, потому отрезать будет довольно сложно, но Ким ведь не зря один из лучших. Он подносит ножницы к ключице и, зачем-то прикрыв глаза и сделав небольшой вдох, быстро прорезает прямо под цветком. Плечо покрывается кровью, цветок падает на ноги Сокджина, по комнате разносится крик, по щекам Намджуна льются слёзы. Намджун не замечает, как руки ложатся на плечи старшего, а пальцы сцепляются на груди, как голова прижимается к макушке согнувшегося от боли и криков Кима. Он пропускает момент, когда Джин успокаивается, руками держа сцеплённые ладони младшего. — Намджун. — Что? — Космеи не имеют колючек. Молчание. Младший удивляется тому, как он упустил столь важный момент, тому, что Соку известно об этом, тому, что он буквально обнимает его и чувствует себя максимально комфортно, тому, насколько он — Намджун — эгоистичен. — Намджун, — но ответа не ждёт, ведь он ему сейчас ни к чему. — Какие твои любимые цветы? Намджун разрывается на маленькие части давно мёртвых, но не забытых чувств. Они оба обмануты судьбой, оба обмануты друг другом. Любовь завязала им глаза, словно запретив смотреть на мир. В том, что сейчас происходит, виноват Сокджин, влюбившись? Или Намджун, бросив того, кем искренне дорожил? — Я оставлю своё тело в завещании... — шепчет старший, руки доктора потянув вниз, дабы тот крепче обнял. — Но, пожалуйста, выполни лишь одно моё желание. Дай мне то, чего желает мой цветок. «Цветок будет расти быстрее и сильнее, если поблизости будет находится тот, кто является причиной вашей болезни, при условии, что он не будет знать о Вашей влюблённости. То есть, вы будете умирать быстрее, страшась даже признания. В ином случае, если Вы лично признаетесь человеку, или же он сам догадается, цветок, наоборот, будет гнить и вырываться с помощью рта, либо же цвести и вырываться наружу с помощью кожи. В любом случае, Вас ожидает летальный исход, если Ваш возлюбленный не ответит Вам взаимными чувствами», — читал как-то Сокджин в свои двадцать записки в тетради младшего. Запутанно так, что с первого раза не каждый поймёт. Но суть парень понял сразу. Если он влюбится в своего тонсена, его ожидает ничто другое как смерть.

***

Смотрел бы Намджун этот фильм лет восемь назад, возможно, проявил бы хоть какие эмоции, но не сейчас, когда он живёт по принципу «эмоции и чувства — это не то, что мне необходимо». Они с Сокджином устроили день отдыха, что-то вроде свидания, которое решили начать с кинотеатра. А там, откровенно говоря, было скучно. Единственное, что забавило Намджуна — Джин, мило сменяющий своё выражение лица с каждой сценой и иногда кушающий попкорн с его стакана, а не своего. Но пока Джин внутри цветёт, младший — умирает. Он знает, что губит себя, проводя время с другом (возможно, уже не старым), но отказать в услуге он не мог. Ведь из-за него опять умирают. И умирает не кто-то левый, которому Ким лишь сказал, что исправить что-либо бессмысленно, а давний, такой родной сердцу Сокджин. Его убивает яркая и грустная одновременно улыбка хёна. Его убивает сам Сокджин, тронув аккуратно его ладонь пальцами, прося взять за руку, пока они гуляют по парку, и что Нам, конечно, исполняет, нанося в сердце ещё один удар. Его горло режет, лёгкие сжимают, он не понимает, как так быстро перескочил к стадии, которая должна начаться после первого-второго месяца. Его убивает не ханахаки, его убивает любовь, и не его собственная, а Джина. Любовь Джина к младшему — настолько искренна и чиста. Ему бы хотелось сохранить в памяти навечно то, как они гуляли по парку, где аккуратно были посажены цветы — редкие и другие, те, чьё число люди сумели восстановить, и те, что когда-то росли в людях, — и Сокджин останавливался, присаживался и долго любовался, после чего одаривал Джуна поцелуем — таким нежным, влюблённым, без чувства стыда, но с маленьким чувством неловкости. — Хён, могу ли я тебе кое-что сказать? — неожиданно спустя двадцать минут молчания начинает Ким, удивляя Сока таким обычным "хён". Он останавливается, но тёплую руку доктора не отпускает, наоборот, сжимает крепче. И робко кивает. — Я стал эгоистичным и наглым. Это выглядит ужасно, и я знаю, что не заслуживаю твоего прощения, но, пожалуйста, прости. Прости меня. — За что я должен простить тебя, Джун-а? За то, что ты поступил так, как считал правильнее и лучше всего? За то, что посвятил себя работе? В будущем тебя будут благодарить, больше, чем сейчас, я уверен. Ты спасаешь мир, а я тебе только мешал. Да и... Я мог сам связаться с тобой, но не стал этого делать. Ты не должен просить у меня прощения, Намджун. — Намджун хочет возразить, хочет поправить, но не может, стоит на месте, держа старшего за руку крепко, чувствуя такое тёплое чувство, какое не чувствовал никогда. Ему настолько приятно, что все вспыхнувшие тёплые чувства превращаются в мерзкую боль. — Хочешь сказать что-то ещё? — Нет. «Я люблю тебя». Они гуляют по улицам города, по паркам и скверам, заходят в магазины и сбегают от журналистов, узнавших Намджуна, а вечером приходят в его дом, дом многих цветов и царство смертей. Сокджину до смерти недалеко, всё, что он хотел — он получил. Единственное — ему хотелось почувствовать тело младшего, начиная с побитых чувств и заканчивая жарким дыханием. — Намджун-а, — тянет он в улыбке, притягивая его к себе за голые плеча. — Ты ни за что не поверишь, насколько сильно я тебя люблю. Таким дурачком, каким ты был раньше, и таким эгоистичным, каким ты являешься сейчас. Я скоро умру, а от твоего присутствия и уединения со мной это случится ещё быстрее. И ты ведь этим пользуешься, так ведь? Всегда говорил, что зачарован этим цветком... «Хотел бы я, чтобы ты был зачарован мной», — хотел бы сказать Джин. Но не скажет, ведь знает, что это не имеет никакого смысла... Он безответно влюблён и таковым умрёт. — Хён, — приподнимая старшего за торс и обнимая, говорит Намджун и целует в шею. — Останься сегодня у меня. Джин вновь проснётся на пару с чувствами, которых лучше бы и не было, от резкой тошноты и коления в горле. Уже одетый в футболку и шорты (его, видимо, одел Намджун, когда тот уснул) он подскочил с кровати и побежал к ближайшему туалету, о которому ему известно, ведь дом огромен, что потеряться можно. Юнги, увидев в окне второго этажа пробегающего друга, войдёт во двор без проса и без стука, совсем забыв, что этот дом ему чужой, как и его хозяин. Он запыхается, пытаясь найти место, куда бежал его хён, но в итоге найдёт его сидячим у унитаза, какая картина ему очень знакома, и рвущего внутрь. А рядом тот парект, проснувшийся от шума, сидит и придерживает Сока, завязав его волосы в пучок. — Зашёл, как к себе в дом, — говорит хозяин дома, повернув слегка голову назад, где на пороге в комнату стоит дружок его любимого. Мин фыркает и заходит внутрь, в обуви и верхней одежде. — Пожалуйста, — плачет старший, уже суя пальцы в рот, дабы вышло всё, не мучая его и так бедное тело, но Нам перехватывает его руку и убирает дальше от лица. — Намджун! — Не делай! Так будет только хуже. — Тебе-то откуда знать?! — Вспомни, с кем имеешь дело, дорогой, мне ли не знать. Ким хотел съязвить младшему, но не смог из-за новой волны рвоты, хотя в желудке уже и нет ничего, он словно вырывает собственную проглоченную слюну. И ни одного лепестка или цветка, что удивляет Джина, но даёт понять одно Намджуну. — У тебя болит в горле, Джини? — спрашивает он, на что тот кивает головой, итак уже мокрым рукавом вытирая слёзы. Мин стоит позади, не зная, что сделать, он аккуратно садится возле старшего и зло смотрит на Джуна, который явно знает, что происходит, но говорить этого не планирует. Внутри него цветёт цветок сильнее, вскоре собираясь выйти наружу. Парень очень близок к смерти, и, по правилу, с каждым часом во всём теле должна усиливаться боль, кожа резаться и сдираться, сердце болеть, а лёгкие сжиматься. Его хён задыхается. Ему не хватает кислорода. Ему не хватает любви. Сокджин ревёт, глотая собственные слёзы. Ему больно из-за его же чувств, которых лучше бы и не было. Он хочет просто сделать операцию, потерять свои чувства, больше никогда не влюбляться и не любить, больше не иметь возможности любить. Он хочет задохнуться или лучше захлебнуться в тех слезах, которые пролил. В его сердце паралельно этому «хочу» бьётся большое желание прижаться к Намджуну, обнять его и больше не отпускать. Джин не эгоистичен, он просто хочет любви, какой подвергся сам. — Хён, — тихо зовёт его Юн, пальцами касаясь его щеки, но старший бьёт по руке, заставляя её убрать. Мин хёна своего понимает, но сделать ничего не может. Ему больно от мысли, что больно Сокджину. — Пожалуйста, хён, пойдём домой... — просит он, но получает в ответ только плач. — Иди один, — говорит Намджун. — Говорю, вали отсюда. Сейчас ты ему нахрен не сдался. Парня эти слова ранят, как никакие другие. Он стольким пожертвовал, чтобы посидеть с Джином, успокоить его и поддержать. Он потерял то, что мог найти, пытаясь помочь лучшему другу. У него больше нет той работы, которую он мог получить и о которой давно мечтал. У него больше нет ничего. И сам он — никто. Никто для Сокджина. Всего лишь старый сосед по комнате в общежитии и сожитель в съёмной квартире сейчас. Юнги и самому плакать захотелось. Он ни себя, ни старшего в обиду не даёт, но сейчас всё, что он может сделать — уйти, оставив хёна на попечение того, кто его и убивает... — Я, блять, нахрен не сдался? — почти кричит он, не сдержавшись. — Конечно, в меня ведь он влюбился безответно, я поступаю с ним, как с никому ненужным куском дерьма, использую в своих целях и не чувствую ни капли стыда! Ты его убиваешь морально и физически, но он всё равно любит тебя безмерно и желает быть только рядом с тобой. Ты... Ты урод, который не заслуживает ни жизни на этой земле, ни любви Сокджина. Он оставляет эти слова в комнате, а сам покидает чужой дом. В конце концов, Намджун прав — Юнги старшему сейчас не нужен, ему сейчас нужен лишь один человек, который уже находится рядом. Ему жаль, безумно жаль, что хён влюбился не в того, в кого лучше влюбляться. Джин обречён на смерть, но сердце отказывается это принимать. Сейчас всё в руках Намджуна. Не его. Он чувствует себя тряпкой, не способной помочь. Как бы он не хотел, он не сможет помочь. Он не тот, кто в состоянии одолеть ханахаки... — Джин, — выдыхает Джун, целуя в открытое из-за сильного выреза плечо. Он искренне не понимает, как сам не стал жертвой утренней рвоты, но сейчас ему хорошо, когда он рядом с любимым, гладит успокаивающе по спине и приобнимает за плечи. Рукой он вытирает его слёзы, сжимая свои глаза и пытаясь остановить собственные. — Всё в порядке, всё хорошо, я ведь здесь. — Ты врёшь, — хнычет старший и поднимает голову так, что слёзы теперь текут к подбородку, а не полу, как было ранее. — Ты создаёшь иллюзию, пытаешься обмануть меня, ведь так? — Не так. Кима разворачивают, притягивают, дальше от унитаза, и прижимают к себе, обнимая. Джин кладёт голову на плечо и хнычет. Он чувствует поворот внутри себя, какой объяснить не сможет, будет только терпеть и ждать. Ждать, когда этому наступит конец. — Я люблю тебя, Намджун. Шёпот в плечо, тухший о одежду, еле уловимый ушами Намджуна. Младшему жаль, ему больно и грустно. От этих слов разрывается сердце, разжимая крепкие стебли любимого цветка Сокджина. Этот мир на глазах теряет Намджуна, равнодушного, но профессионального. Он умрёт на земле и даст жизнь новым тюльпанам, посвятив их любви, которой так и не сможет признаться. — А ты... Ты любишь меня? — шёпот ещё тише, будто Джин и не планирует слышать ответа. Всё так и выходит: в ответ парню служит тишина. — Я не хочу умирать...

***

— Одуванчик, — выявляет мальчишка, сидя на корточках и голову наклоня к маленькому цветку. — Эй! — он бьёт по руке второго, вставшего и попытавшего сорвать маленькое жёлтое чудо. — Не трожь! — Почему? Он же вымерший. А я возьму этот цветок себе и покажу его своим внукам! Скажу, что я последний, кто увидел его, — смеётся ребёнок. — Или... давай засушим его и поместим в твой блокнот, как твоя бабушка раньше? — Нет! Это не просто цветок, хён, — говорит он и встаёт, поправляя свои помятые из-за не очень удобного положения шорты. — Здесь человек... Он умер, а из него вырос цветок. Мальчик смотрит молча на тонсена, не веря своим ушам. Прямо под ним похоронен, и даже возможно, что не людьми, человек, отдавший себя в жертву этому миру? Чтобы проросли цветы, так необходимые планете. Он садится на колени и кладет руку на землю, словно пытаясь почувствовать человека снизу. — И даже когда я умру, появится цветок? — Нет, конечно, дурак! Парень сидит за столом и смотрит на тарелку с яичницей с помидорами. Ком в горле сидел, есть не хотелось, хотя Соки не ел со вчерашнего дня после фильма, где поел сладкого попкорна. Намджун сидит напротив и наблюдает за старшим, не сводящим взгляда с блюда. Он сейчас перед ним такой, какой есть на самом деле: домашний, уютный, милый и хороший, но с горькой болью внутри в виде цветка. Его хотелось обнять так сильно, сколько хватает сил, целовать в щёки и шептать успокоительные и ласковые слова. Ким замечтался, представив милую историю хороших бойфрендов. Хотелось бы воплотить это в реальность, но он не в том состоянии. Старается поддержать и сделать всё возможное, будучи врачом и тем, в кого влюблён Сокджин, но не может, ведь у самого во рту тёплая слюна, голову кружит, а дыхательные пути словно цветы переградили. — Почему ты не ешь? — спрашивает младший, двигая к Джину тарелку с яичницей. — Тебя не вырвет. Съешь, пожалуйста, иначе будет хуже. — Меня тошнит. Намджун подскакивает и подбегает, ладонями проводит по щекам и вытирает слёзы. Джин и сам не заметил, как стал беззвучно плакать, всего лишь на минуту задумавшись, почему так сильно любит этого высокого парня с ослепительными глубокими ямочками на щеках, красивыми карими глазами, привычкой прикусывать язык, когда широко улыбается, с особенной любовью к милым вещам, детям и джинсовым комбинезонам, книгам, психологии и медицине. Он влюбился в него такого, каким он есть, со всеми плюсами и минусами. И глубоко удивлён, что не влюбился раньше, а останавливался на обычной симпатии на протяжении многих лет. Он умело обманул себя, свои чувства и ханахаки. Он плачет и задыхается, хотя дышит глубоко и равномерно. Намджун с ним из-за того, что он сам попросил его об этом. Он ставит себя перед фактом, поставленным самим. С каждым новым действием младшего сердце пронзает новая стрела, чей кончик измазан ядом, который быстро и эффектно убивает парня. — Всё в порядке, у тебя просто рвотные рефлексы из-за... — Ничего не в порядке! — кричит старший, неожиданно и сильно схватит тонсена за кофту и притянув к себе, спрятав своё лицо в ней. Его руки обвивают младшего вокруг пояса и скрепляются за спиной. Он обнимает его и жмётся сильнее. — Я не в порядке! — ревёт он, оставляя на кофте слёзы. — Я не хочу умирать... Я хочу дышать. Хочу любить. Хочу, чтобы ты любил, пускай не меня, хотя бы кого-нибудь. Хочу, чтобы ты знал, что такое любовь, что такое чувствовать, переживать и бояться... Джин ненавидит профессию Намджуна. Всем сердцем ненавидит то, что забрали у него. А младший наклоняется и обнимает за шею, пока Сокджин глушит свои крики о его кофту. Младший одним ухом улавливает телефонный звонок и удары камнем о ворота, но оторвать от себя хёна не может. Ему больно от криков, больно от признания, больно от присутствия Сокджина, ему больно от этого мира. — Это к тебе, — успокоившись, тихо произносит Джин, всё также обнимая. Он не плачет, а тихо пускает несдержавшиеся слёзы и шмыгает носом. Джун тихонько опускается, руки убирает с шеи и вытирает слёзы. Тихим шёпотом растворяется «я сейчас вернусь», и его уже нет рядом, лишь один Джин на кухне, сидящий с дрожью и болью. Он хотел пойти с ним, вспомнить старое, былое, но поставил курс на ванную, чтобы умыться и представиться перед Кимом таким, словно не он рыдал, уткнувшись ему в кофту. Осторожно входит в ванную, стараясь не издавать звуков, и включает воду из-под крана. Набрав в ладони холодной воды, умывает лицо и заставляет самого себя вздрогнуть от холода. Подняв взгляд на зеркало, он выключает воду. Там — его отражение, но не то, которое он бы хотел видеть. С мокрыми ресницами и красными глазами он сам на себя не похож. Ему хочется вновь ощутить тепло, издаваемое Намджуном, он хочет ощутить поцелуи на своих щеках и губах, вновь быть нежно обнятым в постели и спать в объятиях всю ночь. Ему вновь хочется гулять по улицам и смотреть кино, улыбаясь младшему, держа его за руку и иногда целуя, даже зная, что это всё — всего лишь иллюзия. — Хён! — слышит он последнее и грустно улыбается.

***

— Как? — спрашивает Джун, отойдя от стенки к врачу, вышедшему из палаты, где лежит без сознания Сокджин. Он признаётся сам себе, что никогда так не волновался за не свою жизнь, как сейчас. Ему страшно. Ему невероятно страшно потерять то единственное, что он имеет. Он видит по глазам врача, что его видеть здесь не рады, но это не причина уходить и оставлять в совершенном одиночестве того, кого выбрало сердце. — Вам ли не знать, как? Вы славитесь тем, что не любите, когда страдающие умирают прямо в домах коллекционеров. Потому и спихивали всего своих, на минуточку, пациентов на нас. А сейчас даже сами соизволили явиться сюда. Это кто-то родной Вам? Ваш голос был таким... дрожащим, Вы умоляли выехать сразу же и быстрее. — Вы долго будете говорить то, что я и сам, чёрт побери, знаю?! Может, лучше ответите на мой вопрос?! — Он умрёт в течение следующих дней, и Вам достанется Ваш бриллиант, то есть ко... Не помню точного названия. Ах.. Так вы печётесь из-за него так из-за своего любимого цветка? — Скажите, что Вы сделали, мать вашу. — Ввели яд, как и полагается. Но Вы же должны знать, как это работает. Мы вводим яд в тело, оно губится и становится непригодным для цветка, как бы странно это ни звучало. Потому оно начинает гнить. Здесь либо умирай, либо делай операцию. Он пожимает плечами и уходит. Ким остаётся перед дверью в смятении. Он коллекционер и прекрасно понимает исход Сокджина, но до последнего пытается отбить эту мысль и заверить себя в том, что всё закончится хорошо, но слова врача его добили, цветок начинает сильнее вытягиваться и резаться, сжимать сердце и перекрывать дыхательные пути. Сделав глубокий вдох и ударив по груди, в районе сердце, рукой, он подходит к двери и тихонько её открывает, заглядывая. Он лежит, прикрытый тёплым одеялом, и только одеяло поверх него, с пластырем на покрасневшем и слегка посиневшем месте. Там прокалывали и вливали маленькое количество яда в организм. Джун, не сдержавшись, проходит внутрь и становится у кровати, взяв и заключив в ладони ладонь старшего, такую холодную, словно он мёртв сейчас, не дышит ровно, иногда кашляя. — Хён... — шепчет парень, грея его руку. — Пожалуйста, прости. У тебя ханахаки из-за меня. Это самое подлое, что делала со мной судьба, правда. Я сделаю всё, только, пожалуйста, — он не сдерживает слёз, не стирает их, пускает им катиться по щекам и падать с подбородка на одеяло. — Не делай то, что выбрал, прошу! Умоляю тебя, Джин.. — он падает на колени, опускает руку старшего и головой ложится на одеяло. — Не говори им "да", тебе ещё рано, ты не должен... Слышишь меня? — спрашивает, глотая слёзы и чувствуя, как — Прошу, не умирай... Хён.. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя. Ты ведь любишь тюльпаны, да? Пытался выращивать их у меня в саду. Но не получилось. Они сейчас во мне растут, хён... Ты веришь мне? «Надеюсь, ты не сказал мне этого в реальности», — улыбается Сокджин маленькому образу любимого. Тот, показав свои привлекательные ямочки, улыбается в ответ старшему, шепчет столь больные слова: «я тебя люблю, хён». Хотел бы он, чтобы сон был реальностью. «Идёшь?» — звучит со стороны. Джин оборачивается к тёмной фигуре, какую разглядеть не может. Возможно, это и есть та самая смерть с косой в руках, о которой говорят сказки. «Да», — звучит с его уст, и разносится сирена, непонятно откуда. Джун только глупо улыбается, с больной от слёз головы, мокрым лицом и цветком, терзающим его изнутри. Он кладёт руку на щеку парня и гладит медленно, ласково, не обращая внимание на громкие звуки сирены, шаги нескольких людей снаружи, которые буквально бегут, своё тяжёлое дыхание и быстро колотящееся сердце. Цветки прорастают сквозь ткань на запястьях и чуть выше, во рту копится слюна, предупреждающая о скорой сильной рвоте, на одеяле появляется мокрое пятно от слёз. — Я стал твоей жизнью и смертью, так ведь, хён? — проговаривает он последнее, когда в палату вбегают врачи с испуганными взглядами от вида переставшего дышать Сокджина и Намджуна — коллекционерами с цветами на руках. Намджун доктор. Намджун знал обо всё с самого начала. Намджуну было известно точно о исходе. Намджун всё мог исправить, он мог признаться и полюбить сильнее, он мог жить со старшим ещё целую жизнь, наплевав на работу и государство, относящееся к докторам, словно подопытным крысам. Он мог всё исправить... — Я просто так люблю тебя...

***

Намджун лежал на кровати лицом к потолку, в мыслях переходя от одной мысли к другой, от улыбки к слезам и от слёз к боли. За окном абсолютная тишина, за исключением лёгкого ветра, никаких посетителей и беспрерывных телефонных звонков. Его единственный официальный выходной, который он проводит один, с осознанием того, что Сокджин сейчас далеко, практически мёртв. Нет его любимого с детства хёна, парня, которого он сам лично оставил, на пару с жестоким миром. Последние минуты его жизни... Тело Кима пойдёт на благо государства и будущего мира, осветив солнцем ещё не родившихся и не запланированных детей и внуков. Космея, его космея, его цветок, его самый лучший цветок в мире, внутри которого рос ещё один, теперь не его, а того, кто сидит сверху, без каких-либо переживаний. Джин не должен умирать. Не должен оставлять своё тело правительство. Не должен сдаваться. Не должен... — Наказание ли это мне за то, что я влюбился? — спрашивая самого себя, улыбается Джун сквозь слёзы. Он слышит, как бьёт калитка, слышит шаги на лестнице и в коридоре, слышит как открывается дверь и безумно надеется на невозможное. — Юнги? — привстав, кидает в пустоту парень, хотя разум кричит «Джин». — Юнги, — подтверждает вошедший. У него синяки под глазами и лицо опухшее, да и сам он выглядит опечаленно, словно потеряв единственный смысл жизни. А не так ли это? — Собираешься здесь лежать? Неужели ты действительно воспользовался хёном? А узнав, что цветок идёт правительству, наплевал? — Это не так... — Я вижу, — спокойно отвечает Мин, переводя взгляд на руки коллекционера. Те все в царапинах, с запёкшей кровью и пластырях. — Сегодня последний день, прежде чем его тело убьют и сделают «почвой». Ты очень дорог ему, Джун. Пожалуйста, пойдём... Киму удалось словить то, как тот часто моргал и приподнимал голову, чтобы не текли слёзы. Нам опускает голову, кусает губу и подскакивает с постели. Подбежав к Мину, заключает его в объятия с такой искренностью, словно обнимает самого Сокджина. В его мыслях — так и есть. Он буквально бежит, по пути заправляя рубашку в брюки и застёгивая почти до конца ремень, так как сильно исхудал за последнее время. В голове только одно — успеть. Ему до ужаса страшно не успеть увидеть любимое красивое лицо, не успеть всё исправить и остановить. Он, как коллекционер, в скором времени вписанный в историю, и как тот, из-за кого глубокой до слёз смертью умер Ким Сокджин, в праве всё исправить! Он может! Может? — Я удивлён, что не умер, — бросает младший, когда те остановились на ближайшей остановке за минуту до приезда автобуса. Мин поворачивает голову и удивлённо смотрит на Нама, который с какой-то усмешкой наблюдает за подъезжающим автобусом. Он замолкает на всю дорогу до больницы, только голову посещают мысли о том, что младший, вероятно, тоже болен? Они забегают в больницу и бегут по лестницам вверх, к специальному хирургическому отделению, где борятся с ханахаки, а также — где стены видят смертей больше, чем кто-либо. И Джун обязан успеть до того, как руки людей заберут у него ханахаки вместе с жизнью. Но всё обрывается, когда его останавливает врач, преградив дорогу выставленной рукой. — Вход посторонним запрещён. — Я не посторонний! Я Ким Намджун, высоко поставленная личность, имею полное право проходить в любой отдел больницы без просу, и ты не имеешь права меня останавливать. — В течение следующих минут будет начата очень важная операция, в результате которой мир получит... — Нихрена он не получит! Этот цветок по закону принадлежит мне, сердце человека, который сейчас лежит там — моё, там находится не человек, а моя жизнь. Он не хотел смерти... Я могу его спасти... — парень уже просит, не выдерживая. У него остались считанные минуты, а он стоит в коридоре и делает жалкие попытки прохода внутрь. — Уважаемый, — вмешивается Мин, отодвинув младшего. — Он, как тот, который принимал парня в роли пациента и тот, из-за которого этот пациент заболел, имеет полное право войти внутрь и остановить процесс. Если Вы не были осведомлены, я позабочусь о том, чтобы Вас больше не было здесь, поверьте. Я не побоюсь ударить Вас, по крайней мере. Врач недоверчиво смотрит, после чего отходит в сторону и позволяет двоим пройти. Да что пройти? Пробежать, пролететь в сторону палаты, где и должна сейчас пройти долгожданная государством операция, пусть и ждали её лишь два дня. И он, конечно, не узнает, что этот низенький парень, гармонично одетый в чёрно-белый, лишь припугнул его. Возле палаты удивительно тихо, а атмосфера очень мрачная, словно знает о скорой смерти ещё одного лучика солнца. Глубокую тишину разбавляет тяжёлое дыхание обоих и их же шаги. Намджун, ни о чём не заботясь, резко открывает дверь и представляет себя пятерым ответственным за операцию. И Сокджину, который спит сладким сном. Но он ещё жив... И Ким это чувствует. — На основании того, кем я являюсь, имею полное право остановить данную операцию. Вы хоть раз можете использовать свои мозги, как надо?! — проходит он внутрь без всякого приветствия и уже заступается заранее. — Вы действительно хотите лишить сейчас жизни человека, цветок которого вы самолично отравили ядом? — Г..Господин Ким? Но его уже в любом случае не спасти, так к чему же Ваше... — Он самый! — кричит парень, выхватывая шприц с рук девушки. — Во-первых, его спасти. Его можно спасти, и не нужно гадать, как. — Он кидает шприц в сторону, из-за чего дёргается Юн, стоящий прямо на пороге и предоставляющий ответные действия правильному человеку. Намджун же подходит к лежачему парню с самым прекрасным лицом на свете. Он аккуратно берёт его за щёки и губами прикасается к его, целуя с такой любовью, какую раньше он представить не мог. Со всем теплом, какое только может передать. Со всеми бьющимися внутри чувствами, загорающими каждый момент, когда Нам думает о любимом, когда его посещает великая надежда. — Солнце, прошу, проснись... Ты жив, ты всё ещё жив и, что самое главное, любим. Любим мной, слышишь? Ты не можешь просто так умереть, оставив меня одного. Я не позволю болезни поглотить тебя... Он чувствует, как сжавшие сердце стебли понемногу отпускают, как цветки, прятавшие лёгкие, тихо распускаются, как становится невероятно тепло и хорошо. Его переполняют разные чувства, о которых раньше он и не знал. Как бы радовался этому Намджун, не будь он опытным доктором, знающим, что это — не есть хорошо. Он чувствует сейчас то, что чувствует Сокджин. Он чувствует тёмную смерть за горящими чувствами, которая даёт ещё минуту вкусить запаха жизни. Кожа покрывается мурашками, внутри всё режется и болит ужасно. Болит не тело, болит душа... От всего плохого и хорошего. — Ты ведь слышишь меня, чудо... — Господин Ким, — шепчет парень в белом халате, понимая, что всё уже бессмысленно и человека никак не спасти, кем бы ты не являлся. Сокджин не в коме. Он в месте, какое хуже всего на свете. Он — в потерянности. Он потерян меж реальностью и сном, потеряны его чувства и его любовь. Он видит и не знает. Ему хочется жить или всё же умереть? Единственное известно ему точно: он всегда, сколько знает, любил Намджуна, такого милого и человека, трудящегося ради мира и не знающего самого себя. — Он мёртв, — тихо произносит один из врачей, после чего в него летит ваза, раннее стоящая на прикроватной тумбочке. К счастью, он успел увернуться, и ваза разбилась о стену, падая на пол. — Господин, Вы отказываетесь принять реальность, поймите... — Намджун... — Мин тихонько подходит к младшему и кладёт руку на его плечо, взгляд же держится на лице Сокджина. — Он будет похоронен в моём доме... — сквозь слёзы выдавливает коллекционер, достав из-под одеяла руку старшего и сжимая её в своих ладонях. Тепло обоих льётся по венам.

***

Парень падает на колени, руками опираясь о пол, стоило ему зайти в комнату, где ещё два дня назад они спали крепким сном, нежно обнимаясь и боясь упустить своё маленькое и неполное счастье. Он выдыхает, понимая, что боялись не зря — они упустили то счастье, которое могли обрести, не ведя себя закрыто от друг друга. И сложно осознать, что по большей части виноват он сам, отказавшись признаваться старшему, боясь разбить и себя, и его. Но сейчас его сердце разбито, и по совсем другой причине. Он так сильно любит, ему так больно. — Почему я не умер... — глядя в пол и тяжело дыша, спрашивает непонятно кого (возможно, судьбу) Джун. Его лёгкие разрываются, невозможно спокойно дышать, количество кислорода словно ограничено для него. Он не может вдохнуть и не может перевести дыхание. Ему тяжело, и всё, что он хочет — умереть. Цветок словно замер, не шевелясь. Он перестал расти? Он перестал расти... Его любимый мёртв, его душа мертва, его сердце — мертво. Он и сам одной ногой в могиле, но жизнь так не хочет отпускать его. Государство отдало бы всё, чтобы один из лучших остался жив. Согласился бы он на операцию? — Нет! — кричит он, встав и выскочив с комнаты в сторону ванной, где спрятаны его ножи разных видов для особого случая и которые он не принимает для помощи пациентам. Уронив случайно тюбики и шампуни, он садится перед шкафом и, открыв дверь, кидает всё на пол, пока не находит специальный кожный нож, какой, на удивление, он у него имеется чуть ли не с детства. Подведя нож к горлу, он последний раз вдыхает и проводит, глубоко, не жалея и молча плача от боли. Запястья и плечи царапаются цветками, рвущимися наружу, спина жутко болит, а дышать всё сложнее... Откинув нож, он немного наклоняется. Кровь капается на брюки, оставляя еле заметные пятна на тёмной ткани. Он чувствует рвоту, но не спешит встать, ведь прекрасно знает, что то, что хочет вырвать желудок на самом деле не является непереварившейся пищей. Он, локтями оперевшись о бёдра, закрывает глаза, моча руки слезами, пока, пачкаясь о кровь, с шеи прорастают небольшие цветки, миниатюрные жёлтые тюльпаны. Такие же солнечные, как Сокджин, также покрытые кровью, как любовь Сокджина. — Будешь ли ты любить меня на том свете? — вновь звучит вопрос, преследуемый сильным кашлем, кровью и лепестками тюльпана. Он не может прекратить плакать и кричать на весь дом, будя незаметных бактерий от сна. Он так не любит судьбу, как сильно ненавидел раньше. Перед глазами образ любимого Сокджина, улыбающегося ему со словами, которые ему так необходимы сейчас. С рук течёт кровь, сердце бешено бьётся, лёгкие сжимаются, цветок растёт, вырываясь наружу сильнее и запрещая Намджуну дышать. Он кашляет уже не лепестки, а цветки, испачканные тёмной кровью. Красивые нежно-розовые и жёлтые цветки тюльпанов. — Будем ли мы счастливы вместе? — произносит он тихо, почти неслышно, падая обессиленно и прижимаясь щекой к полу. Со рта течёт кровь, скатываясь по щеке и подбородку и падая на пол. Рот покрывается бутонами, что медленно раскрываются. Дикий вопль утих. Они оба задохнулись от любви друг к другу. — Я по новостям слышал, что они — первые, внутри которых выросли цветы с колючками, хотя, по сути, они их не имеют. Это правда? Почему? — потянув за рукав отца, спрашивает мальчик. — Потому что пытаясь обмануть себя, ты создаёшь только больше проблем.