Двадцать лет спустя

К вечеру усилился ветер и заметно похолодало. Казалось, вот-вот из темных, нависших буквально над самой крышей туч польет сильнейший ливень. Наверное, все-таки соберется, рассеянно подумал Григорий. Он прошелся по пустому полутемному коридору, постоял несколько мгновений около запертой двери в бывшую свою спальню, которая вот уже много лет служила комнатой Ларочки, а теперь стояла запертой, погладил блестящую ручку и направился вниз. В доме стояла мертвая тишина: час поздний, Любушка, совершенно измученная, заплаканная и смертельно бледная, рано ушла к себе. Лара находилась при ней, пыталась отвлечь разговором, развеселить, разумеется, по мере возможности, поскольку и у нее самой также было тяжело на душе. Григорий спустился в переднюю, заметил полоску света, пробивавшуюся из-под двери в гостиную. Постучав, он вошел, рассеянно кивнул Ларисе Викторовне, которая сидела в кресле у камина и бездумно листала какую-то книгу. Григорий присел на диван, стоящий напротив камина и глубоко вздохнул. — Как там Люба? — спросила Лариса Викторовна, отложив книгу в сторону. Григорий пожал плечами: — С нею Лара, и я не стал им мешать. Да и мне, пожалуй, пора… — Поздно уже, — отозвалась Лариса Викторовна, — думаю, вам лучше остаться. Кроме того, и непогода разгулялась. Она повернулась к окну, за которым ничего уже нельзя было разглядеть из-за сгустившихся сумерек. — Теперь уж Левушка, должно быть, на подъезде к Киеву, — сказал Григорий. Лариса кивнула, по-прежнему не отрывая взгляда от окна. — Вы не переживайте так, — сочувственно взглянул на нее Григорий. — С ним не случится ничего дурного. Лариса промолчала, лишь еще раз кивнула. Григорий уже и не помнил, сколько раз ему сегодня пришлось произнести эту фразу.

***

Отъезд свой Лев Петрович назначил на раннее утро, поэтому остаток вчерашнего дня был посвящен сборам, приведению в порядок дел и прощанием с родными. Собственно, вчера, ближе к полудню, Григорий по просьбе Китти заехал в Червинку. После спектакля, когда он зашел поздравить ее, она заявила, что очень устала, и потому ему нет нужды утруждаться, дабы проводить ее домой. Григорий, разумеется, немного расстроился, поскольку возлагал большие надежды на этот вечер: очень уж хотелось провести его с ней вдвоем. Но раз Китти сказала «нет», то значит «нет». Вообще говоря, отношения их были… так скажем, несколько странными. Она явно испытывала к нему если и не всепоглощающую страсть, то во всяком случае, явное расположение и пожалуй, даже симпатию. Она не говорила ему о своих чувствах, более того — даже и не заикалась о том, что произошло, и что она думает по этому поводу. А Григорий ни о чем не спрашивал, поскольку боялся, что слова могут разрушить установившуюся меж ними хрупкую гармонию. Он приезжал к Китти всякий раз, когда у него выдавалась свободная минутка, а она — радушно принимала его, опять-таки, если у нее не было неотложных дел. Разговоры их крутились преимущественно вокруг Любушки, или же они предавались воспоминаниям об Анне Львовне, иногда беседовали о театре, — словом, обо всем, кроме того, что произошло между ними. Григорий не знал, как долго это будет длиться, но положа руку на сердце, ему вовсе не хотелось думать об этом. Он в очередной раз предоставил событиям идти своим чередом, а там… Ни к чему загадывать! На другое утро после премьеры «Отелло» Китти лично нанесла ему визит еще до завтрака, а когда с трапезой и, если так можно выразиться, всеми прочими, весьма, стоит заметить, приятными делами было покончено, поинтересовалась, собирается ли он сегодня ехать к Червинским. — Обещал, — пожав плечами, отозвался Григорий. — Лариса Викторовна вчера вечером напомнила еще раз, что они ждут нас к обеду. Китти улыбнулась одними уголками губ: — Нас? — спросила она. — А разве Люба тебя не приглашала? — ответил Григорий вопросом на вопрос. — Приглашала, конечно, — кивнула Китти, — просто… меня несколько удивило это «нас с тобой». Они все знают? — Ну, — развел руками Григорий, — не знают, так догадываются. А разве это имеет какое-либо значение? Китти вздохнула: — Разумеется, никакого. После чего она тут же сменила тему. Однако же, поехать вместе с Григорием в Червинку она не смогла, так как ее срочно вызывали в театр на репетицию. Юная дебютантка неожиданно заявила, что больше в этом театре не останется ни минуты, ее игру никто не оценил, значит, делать ей тут попросту нечего. Посему она собирает вещи и нынче же вечером отбывает домой в Харьков. Директор театра в отчаянии рвал остатки волос на лысеющей своей голове и причитал, что де конец ему пришел: все билеты проданы, полный аншлаг, сам господин губернатор обещал почтить своим присутствием, а тут вдруг этакий скандал. Господин Батурин, впрочем, не растерялся и предложил отдать роль Дездемоны госпоже Райской; а уж с ролью Эмилии, справедливо решил он, справится любая другая актриса театра. Пожелав Китти успеха, Григорий отправился в Червинку один, где и застал членов семейства весьма обеспокоенными и встревоженными. В доме же царил полный переполох: Лариса Викторовна, стараясь изо всех сил казаться спокойной, следила за тем, чтобы все вещи Льва были собраны, дабы не забыть что-нибудь нужное; Ларочка помогала матери, время от времени бросая на брата взволнованный взгляд. Сам же Лев бестолково суетился и просил мать и сестру не волноваться попусту. Савелий, старый дядька Льва, помогал носить вещи молодого барина, после чего заявил, что пойдет лично проверить, как там запрягли коляску, а то не дай боже «что сломается, и панычу придется задержаться в дороге». Настасья то и дело шмыгала носом и терла покрасневшие глаза, но на нее никто не обращал внимания. Павлина тоже украдкой вытирала слезы концом передника, повторяя при этом, что обязательно напечет Льву Петровичу в дорогу пирогов с мясом и капустой. Любушка не отходила от мужа, держала его за руку и тоже безостановочно всхлипывала. Не хватало одного Василия Федоровича, но он, как выяснилось, был занят: нужно было помочь Софье Станиславовне с домашним хозяйством, а сверх того — заехать в Нежин, в лавку. Он приехал уже к вечеру, успев таким образом проститься с Левушкой. После того, как со сборами практически было покончено, Лев решил отправиться на кладбище. — Мне бы хотелось навестить могилу papà перед отъездом, — объяснил он родным. Лариса Викторовна кивнула и молча обняла сына. После она отправилась проверить лично, все ли вещи должным порядком уложили в экипаж, а Люба ушла с Ларой — отдать распоряжения насчет обеда. — Хотя, — вздохнула Ларочка, — вряд ли сегодня кто-нибудь станет обедать с аппетитом. — Что ж, — сказал меж тем Лев, — тогда я пойду. К обеду как раз уже и вернусь. Может быть, — обратился он к Григорию, — составите мне компанию? — С удовольствием! — ответил Григорий. Всю дорогу Лев молчал и смотрел себе под ноги; Григорий тоже не говорил ни слова. Он прекрасно понимал, как Лев сейчас должен чувствовать себя, ведь будущее, что ждет его, настораживает, может быть, даже пугает. Здесь он оставляет привольную и спокойную жизнь, родных, жену, которая, оказывается, ждет его ребенка. Увидит ли он их когда-нибудь?.. Впрочем, вполне возможно, что ему сейчас кажется, что ничего страшного с ним произойти не может. Да и потом, ему ведь довелось уже нести службу и даже в бой ходить. Во всяком случае, однажды Лев обмолвился, что вроде бы на Кавказе побывал. Неожиданно Григорий вспомнил, как он уезжал в армию и заехал попрощаться с родителями. Мать рыдала горючими слезами и все никак не могла успокоиться, прижимала его к груди и повторяла, что кабы ее воля, она никуда не пустила бы «свет очей своих». — Ну, будет уж, будет вам, Анна Львовна! — недовольно поморщился отец. — Он же мужчина как-никак, а не девка сопливая! Потом он подошел к Григорию, положил руку ему на плечо, пожелал удачи, а после, как говорится, сел на любимого своего конька: принялся толковать сыну о чести рода Червинских. Григорию следует приложить все силы, дабы не посрамить своих предков и приумножить славу их фамилии. — Гляди, Гришка! — строго взглянул на него отец. — Война — это тебе не парады да попойки. Взрослей словом, сын, взрослей! Пора уж. — Не извольте беспокоиться, papà! — усмехнулся Григорий. Он был зол на отца, поскольку казалось, тому все равно, что сын может погибнуть. А главное для него — какая-то там мифическая «честь рода Червинских, слава и достоинство их благородных предков». Любопытно, что отец вообще понимает под этим? Хотя, чего уж там, никакого секрета нет: дед отца когда-то давно отличился в военной кампании, кажется, против турок, вот с тех пор про него и слагают в семействе всяческие байки. Впрочем, если Григорию удастся проявить себя, то тогда отец наконец поймет, что он тоже чего-то стоит… Когда же вокруг него грохотали орудия, свистели пули и рвались ядра, взметая огромные черные клубы земли и дыма, уши заложило от громких криков и стенаний, первое, что вспомнилось Григорию это слова отца: «Там тебе не на параде и не в кабаке». И вдруг подумалось, что, пожалуй, отец вовсе и не насмехался над ним. Вполне возможно, что так он выражал свое беспокойство. Ведь не могло же ему быть совершенно все равно, верно? Теперь-то, спустя много лет, Григорий окончательно понял это, а тогда он просто отмахнулся от подобной мысли и окончательно укрепился в том, что из этого кромешного ада надо выбираться. Любой ценой! Поэтому-то он укрылся в редуте, перевел дух, после чего взвел курок, приставил пистолет к бедру и выстрелил. Одна из самых больших его ошибок, за которую впоследствии пришлось дорого заплатить… Лев положил на могилу цветы, вздохнул, проведя ладонью по надгробному камню. — Я тут подумал, — глухо проговорил Лев, — что он мог бы мне сказать? Нельзя ведь утверждать, что я всегда вел себя как подобает любящему и послушному сыну. Собственно, я всегда об этом думаю: и когда мне удается сделать что-то стоящее, и когда влипаю в неприятности. — Сейчас он бы тебе сказал, что с тобой не случится ничего плохого. И ты не должен даже и тени сомнения допускать в том, что вернешься и проживешь долгую, счастливую жизнь здесь, в этом доме, со своей семьей. Ну, и еще, конечно, прибавил бы, чтоб ты не вздумал делать глупости, наподобие твоего непутевого старшего братца. Лев обернулся, взглянул на Григория с улыбкой: — А знаете, — проговорил он, — я ведь сейчас только понял: как хорошо, что вы приехали сюда. И мы узнали друг друга. — Верно, — в тон ему отозвался Григорий. — Пусть мне тогда и казалось, мы никогда не перестанем быть чужими друг другу, но сейчас я вынужден признать, что ошибался. За все это время я… вы все стали очень дороги мне. — Как и вы мне. Да, признаюсь, поначалу я был не очень-то расположен к вам, но потом многое поменялось. Во многом именно вашими стараниями Катерина Степановна узнала правду о своей дочери, потом вы вместо меня вызвались стать секундантом на дуэли с Вольдемаром. Также вы помогли моей сестре, когда произошел тот скандал… Я бы хотел попросить вас, Григорий Петрович еще об одной услуге. — Разумеется, я все сделаю. — Не оставляйте их своими заботами и дальше. Лару, маменьку, Любу. — Он помолчал и прибавил совсем тихо: — И ее — тоже. Григорий, разумеется, без труда понял, о ком идет речь. Он кивнул и протянул брату руку: — Можешь не сомневаться. Даю тебе слово. — И еще, — вспомнил вдруг Лев, — если что… Нет-нет, не перебивайте меня! Я же прекрасно понимаю: может случиться что угодно. Так вот. У Любы дитя будет к концу осени, она мне сегодня сказала. В общем, я ее об этом попросил, теперь вот вам говорю: если родится мальчик, то, во-первых, пусть нарекут его Петром. В честь papà. А во-вторых, если вдруг я все же не вернусь, то… о нем тоже позаботьтесь. Замените ему отца. Хорошо? Григорий зажмурился, чтобы Лев не увидел выступившие у него на глазах слезы, сжал руку брата, а потом резко притянул его к себе и обнял. — Благодарю за оказанную честь! — проговорил он. — Но, право слово, это излишне, с ролью отца ты и сам прекрасно справишься, я уверен. — Но тем не менее, — отозвался Лев, — помните все же о моей просьбе. И исполните ее, если вдруг… — Обещаю! Памятью отца клянусь тебе, — прошептал Григорий, — что сдержу слово! Но я, как уже сказал, убежден, дитя свое ты сам вырастишь. Ну, а я буду ему, или ей, как уж там Бог распорядится, любимым дядюшкой, который никогда не отчитывает даже за самые отчаянные проказы и не приезжает в гости без подарка. — Если будет дочь, то Люба решила назвать Екатериной, — прибавил Лев. — Думаю, это справедливо. — Вполне, — улыбнулся Григорий. — Что ж… идем? А то как бы нас не хватились дома. Уже ближе к вечеру со сборами было покончено, и Лев, попрощавшись в последний раз с семьей: матерью, сестрой, братом и женой, — уехал. Лара поцеловала брата в обе щеки, быстро вытерла глаза, сказала тихо, что все будут ждать возвращения Льва в скором времени. — Смотри, сестренка, Косача своего не изводи совсем уж попреками да капризами, — подмигнул ей Лев. — А то знаю я тебя! — Вот еще, — Лара вновь смахнула со щеки непрошеную слезинку, — до твоего возвращения слова поперек ему не скажу! Кто ж еще наши споры разрешит-то, кроме тебя! — Они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись… Лариса Викторовна обняла сына, перекрестила его: — Пусть Бог хранит тебя, сынок! — голос ее дрогнул, и она закусила губу, дабы не расплакаться при всех. — И вас, maman, — Лев поцеловал ей руку. — Не переживайте, все будет хорошо! Люба бросилась мужу на шею, расплакалась, без конца повторяя, что безумно любит его и не хочет отпускать. — Ну, полно, полно, Любушка, — мягко отстраняя ее от себя, проговорил Лев, — я ведь не умер, в конце-то концов. И… не переживай, не терзайся, тебе ведь вредно. А со мной, заверяю тебя, все будет в порядке! — Я знаю, — сказал на прощание брату Григорий, — что говорить тебе: «Береги себя!» — не совсем правильно, пожалуй. Ты — офицер, и потому прекрасно знаешь, как себя вести в бою. Но… матушка твоя права: Господь да убережет тебя! Ради твоего ребенка и ради всех нас. Дождь расходился все сильнее, но они все еще долго стояли на крыльце, глядя на подъездную аллею, туда, где скрылся за поворотом экипаж…

***

— Я понимаю, — вздохнул Григорий, — как вам сейчас тяжело. Но надо держаться. — Вы правы, — кивнула Лариса Викторовна. — И знаете ли, я давно уж научилась этому не слишком-то, признаюсь честно, легкому делу. Кроме того, такова уж участь офицера — служить Государю и Отечеству. Тут ничего не поделаешь, — вздохнула она. — Нам остается ждать, надеяться и молиться, чтобы беда обошла нас стороной. Григорий пристально вгляделся в ее усталые глаза, в очередной раз поразившись выдержке и хладнокровию этой женщины. Ведь очевидно же, что она просто старается «держать лицо» и не показывать свою слабость. Неожиданно Григорию вспомнилось, как отец быстрым шагом спустился вниз по лестнице в тот самый день, когда должна была состояться дуэль с Алексеем Косачем. Когда Григорий в компании Даниила Кадочникова и Натали вернулся с победоносным видом домой, отец, непривычно бледный и взволнованный, приблизился к нему. Он быстро оглядел Григория и, будучи не в силах совладать с собой, притянул к себе, но тут же отстранился, точно стеснялся этого своего порыва. Тогда Григорию стало смешно: в самом-то деле, неужто отец и впрямь переживает, да может ли такое быть. Теперь-то ему ясно и понятно, как белый день, что отец, вне всяких сомнений, волновался за него. Он же не мог знать, что никакой дуэли попросту быть не могло, так как Косач к тому моменту уже был мертв… — Думаю, — улыбнувшись, дабы хоть немного приободрить ее, проговорил Григорий, — теперь забот у вас будет предостаточно: Люба скоро подарит вам внука. А там, глядишь, время пролетит быстро, и Лев вернется. — Да, — согласилась с ним Лариса Викторовна, — вы правы. А мрачные мысли стоит гнать от себя как можно дальше. На другое утро Люба выглядела уже не такой измотанной и удрученной, судя по всему, отдых пошел ей на пользу. За завтраком они с Ларисой Викторовной обсуждали, как лучше обустроить детскую, а потом Люба попросила разрешения пригласить Китти в гости. — Пусть побудет у нас несколько дней, разумеется, если вы не против, матушка, — опустив глаза и чуть покраснев, произнесла она. — Что ж, пускай приезжает, — отозвалась Лариса Викторовна, — тебе ведь это доставит радость, милая моя. — Благодарю вас! — просияла Люба. — Думаю, что Катерина Степановна слишком занята в театре, — вставил свое слово Григорий. — Я бы хотела, — тихо прибавила Люба, — попросить вас еще кое о чем, матушка. Дядюшка Мишель отдал мне в приданое Белоцерковку, вот я и подумала, что… может быть, стоит отдать это имение моей матери? Там она смогла бы жить спокойно. Лариса Викторовна в ответ неопределенно пожала плечами, а Григорий уставился на нее любопытством. Неужели же она так легко согласится отдать бывшее свое родовое имение Китти? Впрочем, тут есть еще вопрос: захочет ли Китти принять такой подарок, пусть даже и от дочери. С другой стороны, если подумать, то пожалуй, это было бы неплохо. Может быть, Китти позволила бы ему помочь навести в имении порядок, а потом оставила бы сцену, поселилась там в тишине да покое… Однако, высказать свое мнение по этому поводу Григорий не успел, поскольку завтрак прервало появление Ларочки. Быстрым шагом она вошла в столовую, остановилась подле матери и воскликнула: — Маменька, позвольте мне остаться здесь на несколько дней! Я не хочу больше жить в доме Василия. Григорий отодвинул чашку с недопитым кофе: ну, вот, извольте! Новые заботы и неприятности — тут как тут. — Что стряслось, милая? — спросила Лариса Викторовна у дочери. — Никак, вы поссорились с Василием Федоровичем? — предположила Люба, сочувственно взглянув на Лару. — Не то чтобы поссорилась, — вздохнула Лара, усаживаясь за стол, — но просто… Софья Станиславовна вчера вечером получила письмо. Марианна Федоровна приказали долго жить. Чахотка, говорят, свела ее в могилу. — Господи боже мой! — всплеснула руками Лариса Викторовна. — Вот так новости, — пробормотал Григорий. — Бедная пани Косач! — вздохнула Люба. — Но это еще не все, — Лара наставительно подняла палец вверх. — Это еще только начало! У Марианны, как выяснилось, осталось трое детей. Причем, все они — от разных мужчин! Григорий так и крякнул от неожиданности сего заявления: выходит, не врали местные кумушки, когда шептались украдкой, что дочь Софьи Косач пошла по дурной дорожке. — Младший ее сынок, Феденька, будет жить со своим отцом, — продолжала между тем Лара свой рассказ, — последним и единственным, стоит сказать, законным мужем Марианны. А вот две старшие дочери остались без призора. Муж Марианны, насколько я поняла, терпел их в своем доме, пока она сама была жива. А теперь, он пишет, что отправляет их в пансион для сирот и незаконнорожденных. Софья Станиславовна же и Вася без обиняков заявили, что, дескать, не позволят этому свершиться, и поэтому они решили забрать девочек к нам. — Что ж, — отозвалась Лариса Викторовна, — думается, это весьма разумное решение. — Справедливо! — согласился Григорий. — Ну уж нет! — возмущенно воскликнула Лара. — Я решительно против того, чтобы они приезжали сюда и оставались в нашем доме! Из-за этого-то я и поругалась сегодня с мужем и не вернусь к нему, пока он не согласится оставить этих девчонок в приюте!