Между двух миров

Мир потерял все краски, я уже и не вспомню когда всё настолько изменилось, хотя, я совсем нечего не вспомню, уже и через пару лет. В мире, где царит вечная ночь, и нет ни единой живой души, ну как нет, мне так кажется, ведь люди находящиеся тут, похожи на безжизненных кукол, вечно бродящих по улицам пустынного, почти мертвого города. Порой я задавалась вопросом, что это за место? Мир, который я помню, был наполнен жизнью, в нём было солнце, люди, живые настоящие люди, а здесь, мне временами кажется, что это лишь мой страшный кошмар, только затянулся он на слишком долгое время. Сколько я уже здесь? В памяти всплывали проведённые в одиночестве тринадцать лет. Каждая минута проведённая здесь, как будто пытка. Из своего прошлого я помню довольно много: свою семью, друзей и место, где я жила. Хотя, семья это слишком громкое слово. Из всех родных по крови, семьёй я могла назвать лишь своего брата Лихта. Мать и Отец? Называть их семьёй было бы святотацтвом. Когда я только родилась, а моему брату был всего год, мой отец начал заниматься наукой, думаю многие дети хотят чтобы их родители были крутыми учёнными, личностями которым известно куда больше тайн мира чем всем остальным и всё в таком духе. Ко мне это не относится, я местала чтобы он был кем-то другим. С детства, с самого моего рождения он подвергал меня ужасным пыткам, он изучал меня как подопытную мышку. В особенности его интересовал мой мозг. Он говорил, что я удивительный экземпляр, что таких как я нет, не было и не будет. Вообщем, кто или что угодно, но не живой человек, что-то иное. Когда он достаточно изучил мои психические и физические данные, он начал экспериментировать. Вводил различные вирусы и смотрел на реакцию моего организма, затем вводил какие-то сыворотки и снова наблюдал. То что я отчётливо помню было чувство страха, разьедающего изнутри, в то время я была настолько мала, что и разговаривать толком то не умела. Когда мне исполнилось примерно пять, уже и не вспомню точно, он пускал по моим венам вирусы посерьёзней. Что удивляет меня по сей день, это то, что не один из них не смог выжить в моём организме, из-за чего вакцина была не нужна.Идеи отца всегда пугали меня до чёртиков, заставляя забывать как дышать. В нашем родовом поместъе, и да оно у нас было, огромных размеров, четыре крыла, великое множество комнат, в детстве они казались неизмеримо большими, столовая, кухня, спальни, уборные, столько различных мест было в этом доме, но именно подвал стал моим личным адом, где я провела половину своей не долгой на тот момент жизни. Там находились всего пара комнат с кроватями, меня всегда интересовало зачем же они там были нужны, ведь в подвале находилась так часто только я, но спала всегда у себя в комнате на втором этаже поместъя, на огромной кровати, да и Лихт всегда ночевал у себя, он то и в подвал за всю жизнь зашёл раза два, не больше. Помимо этих спальных комнат, там находились ещё две комнаты: лаборатория и операционная, где и происходили мои вечные «процедуры» названные мною ранее пытками. Хотя нет, то что отец делал со мной до пяти не было пытками, это была лишь подготовка к ним. А вот уже после моего пятого дня рождения, я познала весь ужас боли. Я помню, что в начале было безумно холодно, настолько, что чувствовать собственные пальцы было мечтой, и в следующее мгновение кровь будто заменили на раскалённый метал. Разлагающее внутренности жжение во всём теле, и властный не отпускающий конечности холод. Две столь разные, но столь похожие боли соединяющиеся в один пронзающий связки крик, чувство безысходности заполняло лёгкие не позволяя кислароду заполнять тх. Через минуту таких ощущений к ним добавилась ещё и режущая боль, будто ножом пронзают на сквозь, каждую клетку организма. Это меньшая часть того, что я чувствовала когда отец попозволял течь какой-то голубоватой жидкости по моим венаи и сосудам через многочисленые трубки. Тогда мне в первые стало страшно, что это повториться, и это повторялось, много раз, к этому невозможно было привыкнуть. Лихт не чего не знал, он не раз спрашивал нашего отца зачем мы спускаемся в подвал и почему ему нельзя с нами. Он пытался выпытать, что мы там делаем. Его можно было понять, ему было одиноко. Когда я была не в лаборатории мы с ним не расстовались не на секунду, играли и играли, я очень его любила, он был лучшим братом и по этому я нихотела показывать ему свои слёзы, хоть я и младше, я не хотела казаться для него слабой плаксой. — «Ты вечная оптимистка сестрёнка, как тебе это удаётся, улыбатся в любой ситуации?» — спрашивал меня Лихт, на что я отвечала: что на грусть нет времени. Вскоре в нашем доме появились и другие дети, отец представил их как наших братьев и сестёр. Он оформил их как своих приёмных детей. Мы с братом безгранично были этому рады, ведь за все свои пять-шесть лет жизни не разу не разговаривали с другими людьми кроме отца и матери, кстати о матери, она была ни чуть не лучше отца. Однажды я нечаенно подслушала их с отцом разговор в котором говорилось о моей необычности. — Ты не понимаешь она уникальна.— грубый, резкий мужской голос слышался из-за приоткрытой двери. — Нет это ты не понимаешь, она монстр, она меня пугает и знаешь, твои идеи до добра не доведут. Давай отдадим её в приют, они и не догадаются, что с ней что-то не так, — жалкий и ледяной, вот каким казался голос матери на тот момент, от этого тона хотелось накинуть на плечи одеяло, чтобы окончательно не заледенеть. — Отдать?! Такой экземпляр? Ты с ума сошла? без неё все мои планы пойдут коту под хвост. — И ты не боишься, что однажды этот монстр убьёт нас обоих? Ты же видел её глаза, красные как у демона. Я не намерена жить в одном доме с… этим. — А как же Лихт? Ты о нём подумала? — Да плевать, переживёт! — Ну уж нет я доведу своё дело до конца чего бы мне это не стоило! —Если ты не избавишься от этого проклятого ребёнка это сделаю я. После я услышала одинокий, короткий вскрик и скрежет ножа, вонзавшегося в мягкую плоть. С того момента я не видела маму, да и не хотела. Сейчас я бы задала много вопросов, только некому. Возвращаясь к тем новоиспечённым братьям и сёстрам. Их было пятеро, три мальчика и две девочки. Мы очень сдружились, но у каждого из них была ужасная история. Тома — самый старший из всех, кажеться он был на пол года старше Лихта, убил свою мать, защищая младшего брата. Рэй — младший брат Томы, подвергался насилию со стороны матери, она избивала его до полу смерти, и однажды убила бы если бы не Тома. Субару — от него отказалась собственная мать и также попыталась убить из-за того, что у него была гетерохромия, один его глаз был ярко голубого цвета, а другой ярко красного, прямо как у меня самой, только я на это и внимания не обращала, а он всегда скрывал свой красный глаз за длинной чёлкой серебристых волос, оставляя на показ лишь голубой глаз. Моника — её оставил родной отец одну в парке обещав вернутся, но так и не придя за ней. И последняя Джессика* — её тоже бросили родители, я так и не смогла найти к ней подход поэтому мы с ней не сильно общались, а вот Лихт напротив, его глаза прямо искрились счастьем находясь он рядом с ней. Мы старались заботиться друг о друге, и уже через месяц живя в одном доме стали настоящей семьёй. Я со всеми довольно не плохо поладила, но вот с Томой мы были не просто друзья. мы считали друг друга лучшими друзьями, хотя оба понимали, что мы гораздо роднее. Я очень любила когда он краснеет, всегда пыталась его смутить: целовала его в щёчку, обнимала и шутила над ним, наблюдая за тем как его щёки наливаются пунцовой краской, а потом заливалась смехом который он тут же подхватывал. Однажды он сплёл мне венок, и чихая через каждых пару шагов принёс его мне с красными глазами. Оказалось, что у него аллергия на цветы, но не смотря на это, он плёл мне из них подарок. Я поцеловала его в щёчку, вновь смутив и рассмеявшись. — Чего смеёшься? — недовольно пробурчал блондин. — Мне нравится когда ты краснееш от каждого моего прикосновения, вы мальчишки все такие застенчивые? — сказала я и снова рассмеялась. Сама то я редк смущалась, а про краснеть так и вообще говорить нечего. Тома посмотрел на меня и схватив меня за запястья прижав к стене. — Тома? Ты ч-чего это? — заикаюсь? С чего вдруг. Не ответив он прижался своими губами к моим, мы оба не понимали что делаем и зачем это вообще надо, но не раз по телевизору видели, что так взрослые выражают любовь, познания о которой у нас были крайне малы. Это сейчас когда мне девятнадцать я понимаю, что это и поцелуем назвать нельзя, просто прикосновение крепко сомкнутых губ и всё. Отстравившись я сразу же отвернула голову, поскольку уйти не могла будучи прижатой руками к стене, он же выпустив одну мою руку из своей повернул моё лицо за подбородок и посмотрел мне прямо в глаза сказал: — Мне нравится когда ты краснееш. — «Это не честно, он украл мои слова! » — мысленно возмутилась. — «Я покраснела? Не может быть, этот мальчишка смог заставить меня краснеть!» — отолкнув его я убежала, но на входе в дом обернувшись тихо бросила ему: — Пойдём, нам пора, отец будет злиться.— еле вымолвила я. С того дня я не видела не кого из них, последнее в моей памяти запечатался лишь крик отца и его оссистентки. — Профессор она не выдержит нужно прервать эксперемент. — Не сметь, я слишком долго ждал подходящего времени, что с остальными? — Состояние стабильное, пульс и мозговая активность в норме. Писк приборов и шум вокруг. — Профессор её пульс замедляется, но мозговая активность растёт.- растереный и не понимающий голос прорезал слух. Мир потерял все краски, я уже и не вспомню когда всё настолько изменилось, хотя, я совсем нечего не вспомню, уже и через пару лет. В мире, где царит вечная ночь, и нет ни единой живой души, ну как нет, мне так кажется, ведь люди находящиеся тут, похожи на безжизненных кукол, вечно бродящих по улицам пустынного, почти мертвого города. Порой я задавалась вопросом, что это за место? Мир, который я помню, был наполнен жизнью, в нём было солнце, люди, живые настоящие люди, а здесь, мне временами кажется, что это лишь мой страшный кошмар, только затянулся он на слишком долгое время. Сколько я уже здесь? В памяти всплывали проведённые в одиночестве тринадцать лет. Каждая минута проведённая здесь, как будто пытка. Из своего прошлого я помню довольно много: свою семью, друзей и место, где я жила. Хотя, семья это слишком громкое слово. Из всех родных по крови, семьёй я могла назвать лишь своего брата Лихта. Мать и Отец? Называть их семьёй было бы святотацтвом. Когда я только родилась, а моему брату был всего год, мой отец начал заниматься наукой, думаю многие дети хотят чтобы их родители были крутыми учёнными, личностями которым известно куда больше тайн мира чем всем остальным и всё в таком духе. Ко мне это не относится, я местала чтобы он был кем-то другим. С детства, с самого моего рождения он подвергал меня ужасным пыткам, он изучал меня как подопытную мышку. В особенности его интересовал мой мозг. Он говорил, что я удивительный экземпляр, что таких как я нет, не было и не будет. Вообщем, кто или что угодно, но не живой человек, что-то иное. Когда он достаточно изучил мои психические и физические данные, он начал экспериментировать. Вводил различные вирусы и смотрел на реакцию моего организма, затем вводил какие-то сыворотки и снова наблюдал. То что я отчётливо помню было чувство страха, разьедающего изнутри, в то время я была настолько мала, что и разговаривать толком то не умела. Когда мне исполнилось примерно пять, уже и не вспомню точно, он пускал по моим венам вирусы посерьёзней. Что удивляет меня по сей день, это то, что не один из них не смог выжить в моём организме, из-за чего вакцина была не нужна.Идеи отца всегда пугали меня до чёртиков, заставляя забывать как дышать. В нашем родовом поместъе, и да оно у нас было, огромных размеров, четыре крыла, великое множество комнат, в детстве они казались неизмеримо большими, столовая, кухня, спальни, уборные, столько различных мест было в этом доме, но именно подвал стал моим личным адом, где я провела половину своей не долгой на тот момент жизни. Там находились всего пара комнат с кроватями, меня всегда интересовало зачем же они там были нужны, ведь в подвале находилась так часто только я, но спала всегда у себя в комнате на втором этаже поместъя, на огромной кровати, да и Лихт всегда ночевал у себя, он то и в подвал за всю жизнь зашёл раза два, не больше. Помимо этих спальных комнат, там находились ещё две комнаты: лаборатория и операционная, где и происходили мои вечные «процедуры» названные мною ранее пытками. Хотя нет, то что отец делал со мной до пяти не было пытками, это была лишь подготовка к ним. А вот уже после моего пятого дня рождения, я познала весь ужас боли. Я помню, что в начале было безумно холодно, настолько, что чувствовать собственные пальцы было мечтой, и в следующее мгновение кровь будто заменили на раскалённый метал. Разлагающее внутренности жжение во всём теле, и властный не отпускающий конечности холод. Две столь разные, но столь похожие боли соединяющиеся в один пронзающий связки крик, чувство безысходности заполняло лёгкие не позволяя кислароду заполнять тх. Через минуту таких ощущений к ним добавилась ещё и режущая боль, будто ножом пронзают на сквозь, каждую клетку организма. Это меньшая часть того, что я чувствовала когда отец попозволял течь какой-то голубоватой жидкости по моим венаи и сосудам через многочисленые трубки. Тогда мне в первые стало страшно, что это повториться, и это повторялось, много раз, к этому невозможно было привыкнуть. Лихт не чего не знал, он не раз спрашивал нашего отца зачем мы спускаемся в подвал и почему ему нельзя с нами. Он пытался выпытать, что мы там делаем. Его можно было понять, ему было одиноко. Когда я была не в лаборатории мы с ним не расстовались не на секунду, играли и играли, я очень его любила, он был лучшим братом и по этому я нихотела показывать ему свои слёзы, хоть я и младше, я не хотела казаться для него слабой плаксой. — «Ты вечная оптимистка сестрёнка, как тебе это удаётся, улыбатся в любой ситуации?» — спрашивал меня Лихт, на что я отвечала: что на грусть нет времени. Вскоре в нашем доме появились и другие дети, отец представил их как наших братьев и сестёр. Он оформил их как своих приёмных детей. Мы с братом безгранично были этому рады, ведь за все свои пять-шесть лет жизни не разу не разговаривали с другими людьми кроме отца и матери, кстати о матери, она была ни чуть не лучше отца. Однажды я нечаенно подслушала их с отцом разговор в котором говорилось о моей необычности. — Ты не понимаешь она уникальна.— грубый, резкий мужской голос слышался из-за приоткрытой двери. — Нет это ты не понимаешь, она монстр, она меня пугает и знаешь, твои идеи до добра не доведут. Давай отдадим её в приют, они и не догадаются, что с ней что-то не так, — жалкий и ледяной, вот каким казался голос матери на тот момент, от этого тона хотелось накинуть на плечи одеяло, чтобы окончательно не заледенеть. — Отдать?! Такой экземпляр? Ты с ума сошла? без неё все мои планы пойдут коту под хвост. — И ты не боишься, что однажды этот монстр убьёт нас обоих? Ты же видел её глаза, красные как у демона. Я не намерена жить в одном доме с… этим. — А как же Лихт? Ты о нём подумала? — Да плевать, переживёт! — Ну уж нет я доведу своё дело до конца чего бы мне это не стоило! —Если ты не избавишься от этого проклятого ребёнка это сделаю я. После я услышала одинокий, короткий вскрик и скрежет ножа, вонзавшегося в мягкую плоть. С того момента я не видела маму, да и не хотела. Сейчас я бы задала много вопросов, только некому. Возвращаясь к тем новоиспечённым братьям и сёстрам. Их было пятеро, три мальчика и две девочки. Мы очень сдружились, но у каждого из них была ужасная история. Тома — самый старший из всех, кажеться он был на пол года старше Лихта, убил свою мать, защищая младшего брата. Рэй — младший брат Томы, подвергался насилию со стороны матери, она избивала его до полу смерти, и однажды убила бы если бы не Тома. Субару — от него отказалась собственная мать и также попыталась убить из-за того, что у него была гетерохромия, один его глаз был ярко голубого цвета, а другой ярко красного, прямо как у меня самой, только я на это и внимания не обращала, а он всегда скрывал свой красный глаз за длинной чёлкой серебристых волос, оставляя на показ лишь голубой глаз. Моника — её оставил родной отец одну в парке обещав вернутся, но так и не придя за ней. И последняя Джессика* — её тоже бросили родители, я так и не смогла найти к ней подход поэтому мы с ней не сильно общались, а вот Лихт напротив, его глаза прямо искрились счастьем находясь он рядом с ней. Мы старались заботиться друг о друге, и уже через месяц живя в одном доме стали настоящей семьёй. Я со всеми довольно не плохо поладила, но вот с Томой мы были не просто друзья. мы считали друг друга лучшими друзьями, хотя оба понимали, что мы гораздо роднее. Я очень любила когда он краснеет, всегда пыталась его смутить: целовала его в щёчку, обнимала и шутила над ним, наблюдая за тем как его щёки наливаются пунцовой краской, а потом заливалась смехом который он тут же подхватывал. Однажды он сплёл мне венок, и чихая через каждых пару шагов принёс его мне с красными глазами. Оказалось, что у него аллергия на цветы, но не смотря на это, он плёл мне из них подарок. Я поцеловала его в щёчку, вновь смутив и рассмеявшись. — Чего смеёшься? — недовольно пробурчал блондин. — Мне нравится когда ты краснееш от каждого моего прикосновения, вы мальчишки все такие застенчивые? — сказала я и снова рассмеялась. Сама то я редк смущалась, а про краснеть так и вообще говорить нечего. Тома посмотрел на меня и схватив меня за запястья прижав к стене. — Тома? Ты ч-чего это? — заикаюсь? С чего вдруг. Не ответив он прижался своими губами к моим, мы оба не понимали что делаем и зачем это вообще надо, но не раз по телевизору видели, что так взрослые выражают любовь, познания о которой у нас были крайне малы. Это сейчас когда мне девятнадцать я понимаю, что это и поцелуем назвать нельзя, просто прикосновение крепко сомкнутых губ и всё. Отстравившись я сразу же отвернула голову, поскольку уйти не могла будучи прижатой руками к стене, он же выпустив одну мою руку из своей повернул моё лицо за подбородок и посмотрел мне прямо в глаза сказал: — Мне нравится когда ты краснееш. — «Это не честно, он украл мои слова! » — мысленно возмутилась. — «Я покраснела? Не может быть, этот мальчишка смог заставить меня краснеть!» — отолкнув его я убежала, но на входе в дом обернувшись тихо бросила ему: — Пойдём, нам пора, отец будет злиться.— еле вымолвила я. С того дня я не видела не кого из них, последнее в моей памяти запечатался лишь крик отца и его оссистентки. — Профессор она не выдержит нужно прервать эксперемент. — Не сметь, я слишком долго ждал подходящего времени, что с остальными? — Состояние стабильное, пульс и мозговая активность в норме. Писк приборов и шум вокруг. — Профессор её пульс замедляется, но мозговая активность растёт.- растереный и не понимающий голос прорезал мне слух.