Рахат-лукум

Эдмунд сидит на диване с первым томом «Война и мир» в руках и пытается сложить прочитанные слова в предложения, а их – в смысл. У Певенси ничего не получается. Он не спит уже третий день. Сегодня он наконец-то решился скрыться от вечно заботливых и постоянно задающих вопросы Питера и Люси (а заодно и смотрящего с укором Аслана) в этой дыре. Впрочем, нисколько не дешевая студия в Сохо превратилась в помойку исключительно благодаря милости самого Эдмунда. Он и не помнит, когда последний раз в этой квартире убирались. Убирался ли кто-то? Хоть когда-то? Последние 2 года Эд заглядывал сюда очень редко, предпочитая проводить время в особняке дяди в Суррее. Хотя «предпочитал» - громко сказано, скорее речь шла о спокойствие родственников и его собственном стремлении к спокойной и сдержанной жизни. О том, какая жизнь была у него в те времена, когда он жил в этой квартире один, напоминали многочисленные баночки от лекарств (по большей части пустые), беспорядочно валяющиеся пакетики и пепельницы, расставленные в аккурат на каждые 3 квадратных метра. Помойка в чистом виде. Впрочем сильнее и куда неприятнее этого мусора обо всех подробностях семилетнего этапа в его жизни напоминали редкие обеспокоенные взгляды его брата, сестер, дяди, Аслана и даже Каспиана. Такие моменты случались нечасто, но именно в них он чувствовал себя наиболее уязвимым. Будто бы, стоит ей только позвонить, и он побежит за очередной дозой. За 2 с лишним года он почти забыл тот горький привкус во рту. Джадис звонила. Чаще, чем нужно было бы. Ему не нужны были бы и сухие поздравления с праздниками в смс от нее. Она всё также была записана в его контактах как «Тётя» (он и не помнил, называл ли вообще её так в жизни), хоть он и сменил уже кучу телефонов за это время. Эдмунд изменился, стал лучше (как считали все вокруг), но, как и раньше скрывал её сообщения и звонки – резко убирал телефон в карман, клан экраном вниз, включал бесшумный режим. Он знал, что родные начнут беспокоится, если узнают – он этого не хотел бы. Да и ни к чему это, ведь Эдмунд ей никогда не отвечает. Он в очередной раз возвращается к началу книги. Сколько он не пытался начать читать Толстого – у него не получалось. Обычно при чтении образы и картинки возникали у него в мыслях словно реальные воспоминания, но не с русской классикой. В мае младший из братьев Певенси утащил из особняка все 4 тома в надежде на то, что в свои редкие приходы он быстро прочитает их и вернет обратно. Приближалось начало зимы, «Войну и мир» он так и не вернул. Эдмунд не думает, что кто-то заметит отсутствие книг – Питеру больше не до чтения (ведь он коротает свободное время совсем другими способами), Люси уж точно нельзя назвать любительницей подобных литературных произведений, а Сьюзен уже давным-давно не заходила в библиотеку особняка. У Аслана огромная библиотека, хотя Эдмунд и никогда не видел дядю читающим. Он откладывает книгу на стол, частично прикрывая ей лежащий там мусор. Эдмунд ненавидит грязь и беспорядок, но, кажется, убраться в этой квартире невозможно. Не столько из-за наличия огромного количества хлама (ведь всегда можно вызвать для этого специальных людей), сколько из-за его полного непонимания, что же произойдет с ним самим, когда это его убежище от остального мира станет похоже на настоящее жилье. Проще было бы квартиру сжечь. Певенси перекатывает в руках небольшую баночку с золпидемом, которую он нашел всего пару минут назад. Наследие тех 5 лет, что он прожил здесь в одиночку. На дне – 2 таблетки, готовые подарить ему такой желанный спокойный сон. Эдмунд в завязке 2 года. Ни наркоты, ни крепкого алкоголя и никаких таблеток (он терпел зубную боль несколько дней, лишь бы не пить обезболивающие). Теперь его максимум – пара кружек пива в пятницу с Юстасом и 3 сигареты в день, выкуренные с Каспианом. Эдмунд очень хочет закрыть глаза и открыть их только на следующий день, когда начнет темнеть. Эдмунд не хочет принимать ничего, что может вызвать хоть какую-то зависимость. Она называла героин рахат-лукумом, как-то даже преподнесла ему красивую коробочку с витиеватыми надписями на турецком – внутри, конечно, далеко не сладости. Это была награда за то, что он соврал Аслану. Эдмунду тогда исполнилось 15, он только начинал познавать восхитительные возможности опиатов. Когда Джадис и Аслан развелись ему было 16, за его плечами не было ни одной передозировки, но уже была подаренная ею (конечно же в тайне от всех) квартира для того, чтобы «переживать» тяжелые времена. Эдмунд ушел из дома вслед за ней, всего через несколько недель. Он приходил к ней за очередной дозой и редкими разговорами. Они встречались только в огромном лофте, в котором Джадис собирала таких же торчков как он. Все называли это место её домом, хотя она никогда там не жила. Эд никогда не был в её доме, а она никогда не приходила в эту квартиру к нему. Даже когда первый передоз у него все же случился. Сью вытащила его в первый раз - тогда она еще жила вместе с семьей. Он успел позвонить ей уже в бреду. Она пыталась выскочить из дома совсем незаметно, чтобы никого не разбудить, но на улице её уже ждал Аслан. Он довёз её до того несчастного отеля, где Эдмунд еле живой валялся на полу в ванной, и протянул ей корешок 50-фунтовых купюр, не задав ни одного вопроса. Когда приехала скорая и Эдмунда забрали, Сьюзен поехала в клинику с ним. Черного Мерседеса у отеля не было, дядя уехал сразу, как высадил её. Они никогда это не обсуждали. Аслан вообще никогда ничего ему об этом не говорил. Он не кричал и не прогонял его прочь из дома, когда Эдмунд приезжал в особняк. Точно также, дядя и ни разу не пытался вернуть его, когда он ушел из дома с тремя футболками, свитером и кедами в рюкзаке. Сьюзен такому отношению дяди к желанию покинуть семейный дом могла бы только позавидовать. Эдмунд не помнит сколько точно передозировок у него было - все они смешались в памяти в один ком размазанных эпизодов. Он помнит последнюю – тогда Каспиан нашёл его на полу в этой самой квартире, прямо у входных дверей Певенси лежал в луже собственной рвоты. В машине их двоих ждала Люси - Каспиан только что забрал её с последней в году лекции для студентов медицинского факультета в Имперском колледже. Начинались рождественские каникулы и семья (то, что от неё осталось) должна была собраться вместе. Вместо семейного ужина они втроём отправились в клинику, в которой Эдмунда считали уже постоянным клиентом. Он помнит, как его младшая сестра поддерживала его голову на заднем сидении, её слезы падали ему самому на лицо. В клинике ему сказали прямо – этот раз был последним. Не то чтобы он не слышал этого раньше, но в первый раз Люси видела, в каком состоянии он может быть, а он впервые со дня смерти родителей как горько она плачет. Эдмунд не знал, кого эта ситуация напугала больше. Люси не отходила от его кровати две недели, даже после того, как его перевели под присмотр личного врача в особняк, а каникулы закончились. Эдмунд больше не употреблял героин, хотя впереди еще был целый год на пути к избавлению от белых порошков из Латинской Америки, зелени из Марокко и таблеток из Нидерландов. Певенси скидывает со старого дивана, неудобные подушки. Он ложится набок, по-прежнему держа в руках баночку со снотворным. От дивана пахнет его любимым ранее Макалланом (к нему он пристрастился благодаря Аслану и его подвальному хранилищу всевозможных напитков), которым он заливал диван сотню раз, не меньше. Эдмунд выпускает из рук полупрозрачную банку с золпидемом и она падает на пол. Эдмунд не хочет быть зависимым. Эдмунд закрывает глаза и даже не успевает удивится внезапно пришедшему желанию тела спать. Под ногами хрустит свежевыпавший снег. Он видит будто покрытые белым покрывалом вершины двух гор и ледяной замок, возвышающийся между ними. Он непременно туда дойдет. Он уже знает, что его ждет.