raven wing

Ветер выл, ветер рвал его длинный плащ, отчего тот хлопал у него за спиной подобно паре огромных черных крыльев; каждый осторожный шаг — по колено в сугробах, ни души на несколько миль вокруг на случай неаккуратного движения. Он был не из тех, кто усомнился бы в первой и главной заповеди выживания в дикой местности: осторожность и осмотрительность прежде всего. Он также был не из тех, кто давал ответы — на любые вопросы, поскольку говорил он крайне редко. Одиночка. Охотник. Человек. Окруженный беспощадными густыми лесами, затерянными в заснеженных горах; постоянная борьба за выживание делала его инстинкты нечеловечески острыми, а его чувства — столь же чуткими, что и чувства тех диких зверей, на которых он охотился. Черная тень на ослепительно белом снегу — скрытная и смертоносная. Он не слышал, чтобы его имя произносили вслух, месяцами, его единственные спутники — тугой лук и заточенный охотничий нож. Он остановился, глядя на заснеженные горные вершины, вдыхая свежий морозный воздух, и лес, казалось, дышал вместе с ним. Его пальцы в перчатках застыли над цепочкой следов на снегу: потенциальная добыча, должно быть, недалеко. Тишина вокруг была оглушительной; лишь ветер выл в мертвых ветвях деревьев наверху. Он взглянул на клубы воздуха, сформированные его собственным дыханием, думая, что тепло его тела было хорошей приманкой для всех видов голодных существ, блуждавших по этой пустоши. Обычно он обменивал волчьи шкуры на еду и предметы первой необходимости в маленьком городке в долине внизу; дорога туда была не из легких и занимала более четырех часов пешком. Иногда ему хотелось уметь летать. Щелк. Ветка под ногой взрослого мужчины, примерно в сотне метров слева от него. Он знал лишь одного человека, что мог быть там, когда начинали сгущаться сумерки: его соперник-охотник и заклятый враг — Патрик. Он не любил делиться, но с этим человеком нужно было считаться. Он был старше и опытнее, и годы кровавого ремесла отпечатались в его суровых чертах, будто высеченных из камня: бесстрастных и бессердечных. Он помнил, как встретил его в освещенном свечами зале местной таверны — сидящего в углу и молча пьющего свой кислый эль; его острые глаза изучали пьяные лица, будто в поисках очередной добычи. Он выглядел абсолютно невосприимчивым к веселью и жизнерадостности, и многие отводили взгляд, как только встречались с непроницаемой тьмой его черных глазниц. У Патрика была натура хищника и нюх волка — по крайней мере, так говорили люди. Он был опасным человеком, и пересекаться с другим охотником было последним из его намерений в ту ночь — или в любом другом случае, раз уж на то пошло. Было что-то пугающе нездоровое в облике этого мужчины. Вместо этого он предпочел отступить: время для их прямого противостояния ещё не пришло. Он не догадывался о стреле наготове — умелые пальцы направляли ее прямо ему в спину, а пара острых, как у орла, глаз слегка косилась на его фигуру, исчезающую среди стволов голых деревьев. Его крошечная деревянная хижина, затерянная в снегах и укрытая скалами и древними елями, казалось, ждала его возвращения: ее дверь скрипнула почти радушно, приветствуя хозяина подобием тепла. В течение многих лет это был единственный дом, который он знал, хотя это и был его собственный выбор. Он плотно закрыл дверь, когда слабое пламя в очаге начало осторожно лизать дрова. Ночь обещала быть безжалостно холодной, ясное небо мерцало бесчисленными яркими звездами с высоты. Он был уверен, что они не видят его, и был уверен, что им никогда не было до него дела. Он закрыл глаза, устало вздыхая и укутываясь в меха из большой кучи, служившей ему импровизированной постелью. Эта темнота, что окутывала его своей успокаивающей дремотой, была уютной и знакомой. Он был истощен после целого дня, проведенного на ногах, и кожа его лица покалывала от приятного тепла огня. Непрошеные мысли о людях из долины временами посещали его, прежде чем он опустился в царство Морфея: мысли о детском смехе и объятиях возлюбленной, о свежеприготовленной тушеной оленине и материнском поцелуе в лоб. Он был еще довольно молод, но не мог припомнить, как губы матери касались его кожи, как ее руки трепали его непослушные темные локоны перед тем, как она от всего сердца улыбалась ему. Такая жизнь не была предназначена для него. Он пошевелился, поворачиваясь на бок, открыл глаза и невидящим взглядом уставился на плясавшие перед ним языки пламени. Он вспоминал свой последний визит в город; ночевка в трактире в человеческой постели — сырые простыни и вши, все как полагается. Жаль, что тогда он слишком устал, чтобы в тот же день вернуться в свою простую одинокую обитель. Местные жители поглядывали на него украдкой: всегда — перешептываясь, и всегда — чересчур тихо. Чаще всего он не мог разобрать их бормотания, но лица читал как никто другой. В тот вечер воздух в таверне был легок и эль, что на вкус был менее водянистым, чем обычно, тек рекой — развязанные алкоголем языки болтали со всех сторон; грубый говор и непристойные жесты — типичное развлечение для долгих и темных зимних вечеров. Он занял место рядом с каменным очагом: постоянная потребность в тепле, казалось, была у него в крови. Двое подвыпивших мужчин за круглым дубовым столом привлекали всеобщее внимание невнятным разговором, который прерывался взрывами громкого смеха. Человек огромного роста с сальными прядями каштановых волос, прилипшими ко лбу, и лицом пьяницы говорил практически без остановки, выдавая информацию быстрее, чем мальчик-бармен Цзинь, наполнявший их кружки. — Том-вонючка видел одного на прошлой неделе! Клянусь прахом своей матери! — его заявление было встречено очередным взрывом пьяного смеха. — Не… это невозможно: они все уже мертвы; последнего выследили больше десяти лет назад — и ты это знаешь, Джимми, потому что сам был там… Кроме того, кому какое дело до праха твоей старой матери, а?! Говоривший на этот раз был известен как чавкающий Рафф, и он изо всех сил старался оправдать свое прозвище. — Заткнись! Ты не знаешь Тома-вонючку так хорошо, как я, да и он не стал бы лгать. Это может означать только одно: зло снова в наших землях, и с этим нужно что-то делать. Может быть, у нас выйдет организовать облаву и преследовать эту штуку или… — К слову об этом, Патрик-охотник! Он знает эти проклятые Леса Рока как свои пять пальцев и однажды сказал, что хотел бы заполучить череп одного из них в качестве трофея. Думаю, он с огромным удовлетворением согласится выполнить эту работу — если только то, о чем ты говоришь, в конечном счете правда. Толстые губы Джимми-увальня задрожали от плохо скрываемого возмущения. Его огромный кулак опустился на деревянную поверхность стола с такой силой, что ножки слабо скрипнули. — Еще эля, мальчишка Цзинь! Чтобы мы могли выпить за мои честность и великодушие, которые победят скептицизм и недоверие моего дорогого Раффа раз и навсегда! Споривший Рафф, казалось, не возражал против того, чтобы быть побежденным подобным образом. Парень за барной стойкой несколько раз кивнул, склоняя круглую голову; его прямая длинная челка слегка комично покачивалась, пока он в n-ный раз наполнял два бокала. Он направился к парню за прилавком, думая, что для того, чтобы вынести пьяные тосты Джимми-увальня и чавкающего Раффа, посвященные мужественности Тома-вонючки, ему и самому не помешало бы выпить еще немного эля. Мальчишка улыбнулся ему своей почтительной улыбкой. Казалось, он колебался, прежде чем наконец заговорить: — Давно не видел тебя у нас… Ты… ты думаешь, Джимми говорит правду? Ты видел это? Не знаю… в это трудно поверить, и они, говорят, опасны: накладывают темные чары и заклятия, что заставляют человеческую кровь замерзать, просто ради удовольствия! Моя мать часто повторяет: Темные крылья — предвестники смерти. Она говорит: «Будь осторожен, мой мальчик, потому что они приходят за теми, кого избрали Старшие Боги, и обитают они в Землях Небытия, далеко за Лесами Рока и заснеженными горами Севера», и тогда я… Мальчишку пришлось остановить: от потока его слов виски пульсировали тупой болью. — Оборотней больше не существует. Они вымерли. Они были убиты такими… людьми, как Джимми-увалень и Том-вонючка, и их отцы и праотцы преследовали их большую часть своих несчастных жизней, превращая их окончательную гибель в цель своего существования… что ж, похоже, они в этом преуспели. Боль в голове усилилась. — Налей мне еще. Темные глаза Цзиня сверкнули, и он наклонился ближе к нему; слова срывались с его губ судорожно и приглушенным шепотом, будто он боялся, что их услышит кто-то еще. — Скажи мне, если увидишь одного, пожалуйста. Говорят, они необыкновенно красивы, и те, кто хоть раз взглянет на них, будут навеки очарованы… и они могут летать… я хотел бы тоже уметь летать — я бы улетел далеко отсюда: к горизонту, к заходящему красному солнцу или в бескрайнее ночное небо, растворяясь в величественных огнях северного сияния… Он взглянул на мальчишку перед собой, и сердце его сжалось от жалости к Цзиню — застрявшему в богами забытом месте, каждый день своего существования проводящему в убогом кабаке, каждый его поступок продиктован волей деспотичной матери, чьей целью была женитьба единственного сына на дочери владельца таверны, что позволила бы унаследовать это жалкое место с его пропитанными алкоголем, потерянными душами. — Я скажу. Он нашел в себе силы вложить немного тепла в улыбку, когда расплачивался за выпивку, прежде чем удалиться в убогую комнату наверху. Огонь в очаге причудливо извивался; длинные тени, пляшущие на стенах хижины, наводили его на мысли о тенях в ночных лесах. Он спросил себя, верит ли он в эти истории. Он вспомнил, как услышал карканье, пронзившее жуткую тишину леса на морозном рассвете, несколько дней назад. Вспомнил, как замер на месте, охваченный обжигающей волной тревоги… может быть, это была просто ворона? Лес, похоже, не собирался давать никаких подсказок, безмолвно размышляя, и, казалось, не было никаких видимых признаков их возобновленного присутствия. Собственные мысли поразительно упорно отказывались позволить ему уснуть, пока он продолжал ворочаться в постели уже который час подряд; темные кудри прилипали к потному лбу, глаза горели в окружающей темноте с напряженностью лишенного сна человека. Перед его мысленным взором предстал Патрик, пренебрежительно ухмылявшийся ему, выкладывая на прилавок несколько рысьих шкур высочайшего качества, — две его волчьих шкуры бледнели в сравнении с ними. Он был побежден. Снова. Его соперник хорошо знал свое дело — неудивительно, что его репутация лучшего охотника в округе не подвергалась сомнениям. Он знал, что ему еще многому предстоит научиться, и надеялся, что однажды сможет оспорить превосходство Патрика. Ничему не суждено длиться вечно. Глубоко вдыхая и сжимая кулаки, он заставил свои мысли проясниться; усталость тела наконец взяла верх над взволнованным разумом, когда напряженные мышцы в конце концов начали расслабляться. Слова почти забытой древней полумолитвы-полумольбы пришли к нему как бы сами собой. Старшие Боги Северного Царства, избавьте меня от вашего Гнева, защитите меня во тьме Ночи и в ясном свете Дня; сделайте мою Решимость непоколебимой и мою Руку твердой; пролейте свою великую Мудрость в мою Душу и очистите мое Сердце от Беспокойства, ибо я клянусь в Верности и Служении тем, что Невидимы и вечно Неизвестны. Полная тишина служила ему единственным ответом. Он знал, что auto-da-fe ожидало любого, кого застанут молящимся подобным образом. Он не боялся такой судьбы — и этот факт был страшнее самой перспективы быть сожженным заживо. Квадрат единственного маленького окна по-прежнему был полностью темен. Однажды ему сказали, что его глаза напоминают полярное ночное небо — одновременно темные и яркие, и что его четкие, мужественные черты и сильная, гибкая фигура охотника напоминают скорее дикую кошку, нежели простого человека. Женщина, которая произнесла эти слова и с которой он провел ночь, о которой у него остались лишь смутные воспоминания теперь, носила прекрасное имя Мэрайя. Она постоянно жаловалась на его холодные руки, а ее струящиеся каштановые волосы пахли можжевельником — чистым и свежим. Он помнил, что ему нравился этот запах. Она обещала дождаться его возвращения, даже призналась, что готова связать свою жизнь с его — ее отец был богатым купцом и ее красиво обставленный просторный дом был, без сомнения, лучшим из всех, где он когда-либо бывал. Однако это также означало жизнь простолюдина: повседневная рутина, еженедельные мессы и предсказуемый, безопасный образ жизни с перспективой пятничных вечеров в таверне и исполнения супружеских обязанностей дважды в неделю, пока не появится несколько голодных ртов, завершающих идиллическую картину типичного ‘счастливого’ брака. Это была не та жизнь, которой он желал, с его беспокойной природой мечтателя и искателя. Одиночка. Охотник. Человек. ㅤㅤㅤНейтан.