Зависимость

- Пожалуйста, прекрати. Первое, что слышит Гоголь, когда парень, неспокойно мечущийся по постели несколько минут назад, испуганно распахивает глаза. Наверное, думает Николай, это как минимум неприятно, когда, ещё находясь в липком плену кошмара, ты сталкиваешься с внимательным взглядом воплощения ночных ужасов и в реальном мире. От этой мысли на душе становится невероятно приятно, а уголки губ дёргаются в подозрительно тёплой улыбке. - Сигма,- тянет сладко гласные и, цепко схватив за дрожащие плечи, притягивает к себе в крепкие объятия. Хотел бы бывший управляющий казино вырваться- не смог. Несчастного пробуждённого лишь сильнее залихорадило от сего действия, но он, напротив, уткнулся заплаканным лицом в грудь шута, словно маленький ребёнок, желающий избежать проблем посредством наивных пряток. - Сигма-Кун,- всё так же обманчиво-ласково зовёт, словно издеваясь, на что и получает в ответ сдавленный стон и сцепленные руки на своей шее. Когда их взаимоотношения успели стать настолько специфичными?

***

В первые дни невольного сосуществования Сигма не боялся его от слова совсем. Лишь кидал частые, настороженные взгляды, с легко читаемым сомнением на лице слушал специфику будущих планов и не совершил ни единой попытки бегства, явно не одобряя идею вляпаться в ещё большие неприятности. Привык уже к воображаемому ошейнику и выдрессировался не отходить далеко от новых хозяев? Нет, просто слишком сообразителен, чтобы понять одну элементарную вещь: он давно уже мёртв. Ещё падая с Небесного казино, распрощался с невероятно короткой, но насыщенной событиями жизнью, где мог самостоятельно принимать решения за собственную судьбу. Николай лишь позволил искусственно продлить этот скучный спектакль и заглянуть одним глазком за кулисы, на привилегированных зрителей, хотя управляющий особых желаний к подобному не питал. Но как иронично размышлять в подобном ключе, если акцентировать внимание на том, что Сигма никогда на самом деле себе не принадлежал. К нему не могла приди настолько сумасшедшая догадка о «небольшом» секрете Небожителей, отчего Гоголь продолжал шире улыбаться ему с мягкой поволокой в прищуренном глазе, ярко обрисовывая в голове картину, как побледнеет очаровательный (не)человек, узнав забавную правду, какой ужас заплещется в его прекрасных, серых глазах. Настанет этот час, а пока можно поиграться. Даже нужно, иначе голова шута просто-напросто взорвётся от роя мыслей и схем интриг, а сердце перестанет биться из-за волнений быть раскрытым раньше положенного срока. Забавляться с Сигмой, дёргая со знанием дела за ниточки, одно удовольствие. Ранимый цветочек с невероятно нежными лепестками. Дотронешься до него, проявишь хоть малейшую грубость- зачахнет в миг. Таких убеждений раньше был Гоголь, пока не приметил небывалую силу внутри хрупкого тела. Наверняка в душе этого парня пылал огонь ещё большей силы, зажигаясь красными всполохами в зрачках, когда у него было Небесное казино: единственная причина жить и сражаться до последнего вздоха. Но и сейчас, не смотря на надломленность после встречи с Ищейками, он продолжал проявлять черты сильной личности. Такие нравились Николаю. Противоречивые и непокорные. Их интереснее ломать. И сейчас было жизненно необходимо придумать что-то такое, от чего недоверие и мнительность парня сменились бы на страх и не отпускающую ни на миг тревогу. Гоголю нужно пробить грудину, разведя в стороны белоснежные осколки сломанных рёбер, и ледяными пальцами схватить сердце, сжать несильно и приручить к тому ритму, который удобен самому шуту. Так будет легче управлять сознанием, чтобы убедить в том, что и сам Сигма заинтересован в убийстве Достоевского. А может не извращаться в этот раз и убить двух зайцев одним выстрелом, рассказав об истинной сущности безымянного существа? Это обязано возыметь нужный эффект! Но пока Сигма, не подозревающий какие пугающие шестерёнки вертятся в голове напарника, умиротворённо сопел, случайным образом уснув на раскрытой книге. В последние дни, пока Гоголь часами исчезал во внешнем мире, выискивая нужную информацию и людей, бывший управляющий взапой читал, в который раз позабыв об ограниченных возможностях организма. Обладая поразительной способностью полностью отдаваться какому-то делу, он не отвлекался и игнорировал банальную усталость. Сейчас он отчаянно пытался восполнить несуществующие воспоминания и знания. Но на кой чёрт это тому, кто должен в скором времени умереть? И всё же какой он обаятельный с такой бессмысленной страстью к жизни и правде. Беззащитный и невинный он вызвал непонятный доселе голод, схожий по мании на жажду убийства. Николай неслышно подошёл ближе, подаваясь странному порыву. Было что-то льстящее в том, как Сигма отреагировал на первое помешательство небожителя. Как он неосознанно выгнулся под плавным, но ощутимым движением ладоней вдоль позвоночника, как бессознательно простонал знакомое имя, от чего у шута спёрло дыхание и окончательно отключился шанс здраво и последовательно мыслить. Склониться и прикусить бледную кожу на загривке, перед этим ласково убрав шелковые волосы на одно плечо- лучшее, что можно было сделать в подобной ситуации одурманенному человеку. Хотя бы ради сорвавшегося с приоткрытых губ болезненного вскрика и сонного, вялого, но яростного сопротивления. Нельзя описать несколькими словами всколыхнувшиеся в груди ощущения, когда удерживаешь за тонкие запястья ещё ничего не понимающего, но недовольного парня. А этот взгляд, когда он оборачивается и шипит что-то гневно! Сигма стал бояться Николая. Если раньше с детским недоверием держал дистанцию (при такой комичной в данной ситуации способности шута!) и с медлительностью обдумывал каждый свой ответ, то теперь его тело было постоянно напряженно, словно у крошечного котёнка, пугливого, но любопытного, от любой, даже мнимой опасности бросающегося в безопасное место. Гоголь с упоением наблюдал, как блуждает растерянный взгляд, когда он рядом, как вздрагивает тело при любой попытке прикоснуться к нему. Так занимательно, ведь как бы не пытался Сигма уйти, его всё равно ловили, вжимали в стену и не отпускали. Даже когда он надрывал голос в крике, даже когда по бледным щекам стекали слёзы, даже когда одежда пропитывалась горячей кровью. Не отпускали до тех пор, пока в его сердце не возрождался животный страх. Только когда парень замирал, стеклянно уставившись перед собой и больше не реагируя на манипуляции, Гоголь выпускал из своих рук дрожащего управляющего, перед этим в нездорово-извиняющемся порыве запечатлев на макушке поцелуй. В такие моменты он испытывал волны щемящего счастья, схожее на искреннюю радость ребёнка, получившего на день рождения давно желаемую собаку. Порой он говорил странные, непонятные самому себе вещи, разглядывая с нескрываемым удовольствием россыпь синяков, так эстетично контрастирующих с полупрозрачной кожей. «Я по-прежнему буду с тобой. Ты- тот ангел, которого я не смог бы убить,» - шепчет исступлённо в который раз и опускается рядом на колени, чтобы помочь заглушить подступающую истерику парня. Сигма стал ненавидеть Николая. Но как объяснить наслаждение, что яркими всполохами пронизывало всё существо, стоило этому моральному уроду намотать волосы на кулак и резко потянуть назад, принуждая прогнуться в спине? Как растолковать то томительное желание почувствовать жгучие укусы на внутренней стороне бёдер и ощутить, как после горячий язык неспешно слизывает проступившую кровь? Как разъяснить момент, когда каждое действие стало явным намерением раздразнить, заставить небожителя накинуться и причинить боль? Он просто хочет поскорее выжить из ума и перестать размышлять на этот счёт, ведь Гоголь превосходно доводит до агонии. Вот только понимает где грань, мягко выдёргивает обратно в реальный мир, стирая черту безумия, за которой так хотелось оказаться, и вынуждает дальше прокручивать в голове все сцены, что между ними происходили и произойдут. Это отравляет, но не убивает, как должно быть. - Сигма-Кун. На оголённых плечах оставляют невесомые поцелуи: Николай знает, что так лучше привлечёт внимание, чем просто окликнет. - Ты знаешь истинную природу своей амнезии? В ответ молчание. Даже невозможно понять поражён ли парень тем, что этот факт давно известен кому-то ещё, кроме Достоевского, разозлён ли, что лезут нагло туда, куда не стоит. Однако, от внимания не ускальзывает лёгкая, секундная дрожь. - Ты порождение Книги, Сигма. - Докажи. Голос тихий, глухой, но в нём не заключена ни одна эмоция. Так хочется развернуть к себе и заглянуть в глаза, да только это уничтожит относительную гармонию, что воцарила после очередной сессии садизма. - Невозможно найти Книгу, просто записав это на странице. Но всегда имеются обходные пути. То, что создано ею, всегда имеет связь с каждой её частичкой. - И как ты хочешь, чтобы я отреагировал? Сигма сам поворачивается к небожителю и смотрит равнодушно. Ему уже настолько всё равно на свою жизнь, что такое известие никак не зацепило, или давно догадывался о чём-то подобном? Хотя какая разница, если сейчас вместо рассуждений можно упиваться созерцанием тонких, искусных линий, сложенных в замысловатый узор и уже успевших затянуться коркой, на шее и груди? Осталось совсем немного и свежие порезы Николая полностью перекроют старые, оставленные безымянной рукой. - Хочу, чтобы за правду ты доверился без остатка. Отдай мне свою душу. Перестань сопротивляться. Ты сам этого хочешь, я же вижу. Николай расплывается в довольной улыбке, когда к нему садятся на бёдра, смыкая руки на горле. Совсем чуть-чуть, дозволяя свободно дышать, но это ощущение подрагивающих от нервов пальцев, что могут при желании убить, будоражит сознание. Хочется вновь подмять под себя столько восхитительное существо, заставить его рыдать от боли и наслаждения, но в тоже время надо бы посмотреть как далеко он зайдёт. Проявление инициативы с его стороны весьма редкое явление. А инициатива с оттенком насилия то, о чём Гоголь будет в последующие дни просить, если не вымаливать. - Я хочу, чтобы ты подох поскорее. - Правда? - Ты сомневаешься в этом? - Но как же ты останешься без меня? Во взгляде проскальзывает что-то весьма занятное: то ли жалость, то ли осознание, то ли злость. Николай не может точно расшифровать и даже язвительно спросить не успевает, как парень склоняется к губам непозволительно близко и нажимает подушечками пальцев на сонную артерию.