Часть 1
Этот город — почти тот же Лес, только воздух другой и нет зелени, но дикие твари здесь пострашнее прежних, и опасностей больше, чем помнит Ваня. В диком лесу столетиями назад было скучно, и тварь рычала голодным волком, здесь — урчит довольным котенком в ласковых руках. И этажи панельных коробок под ногами, и ревущие днем и ночью автомобили, и снующие змеями поезда метро — его дикий каменный лес.
Ване не нужно отодвигать занавеску, чтобы видеть небо, но он все равно отдергивает ее и ныряет головой под тюль — от человеческих привычек уже не отделаться, и зачем?Здесь можно жить две жизни сразу. Много еды, всюду люди, хищные и не очень, сильные, слабые, они живут, любят, рождаются и умирают, иногда убивают — это так интересно! Двадцать первое столетие берет за горло, сжимает крепко-крепко и вдруг выбрасывает в настоящую жизнь. Близкие отношения с человечеством? А с ними так весело, оказывается! Техника? Как интересно! Интернет? Дайте два! Объятия, поцелуи и секс? Это не ново, но как по-другому ощущается, когда чувствуешь не только познавательный интерес. Работа, настоящее дело? Здесь у него наконец есть семья. Эта семья — горстка людей, не связанных друг с другом кровным родством, и это заставляет еще сильнее ощущать их близость. Ваню роднит с ними общее дело, почти материнская гордость начальства, поддержка и принятие коллег и тонкий шрам под напульсником.
Смотреть на небо — чувствовать, как клокочет тварь, требуя немедленного освобождения, не рычит, но скребет когтями. Подоконник заставлен горшками с фиалками и фикусами. Когда нельзя видеть неба, Ваня смотрит на них, и тварь замирает, отползая глубже, туда, откуда не вырвешься без разрешения. Эти цветы взрощены на его крови. Его алтарь, частица его старого Леса. Одомашненная, изменившаяся, как и сам Ваня, обманчиво безопасная, она принимает жертвы, которые он может дать, и потому проклятие не ослабевает.Кто сказал, что проклятие — что-то плохое? Ваня проклял новую семью жить. Он не может спасти от всего, но пальцы костлявой до них не дотянутся, пока Ваня рядом. «Рядом» иногда растягивается на тысячи километров. И растянется на миллиарды, если придется, потому что это его родовая община, ради которой он загрызет любого даже человеческими зубами, его семья, его люди, которых он… любит? Любит всеми оттенками этой самой любви, которые только может почувствовать.
Приходится прислониться лбом к холодному окну, когда на миг кровь в теле сменяется жидким огнем и струится по запястью на зеленые листья. Его семья, никто не отнимет. Даже когда человеческая часть сомневается, когда тревога сжимает сердце, замершее в ожидании звонка о том, что задержание прошло успешно и нет убитых, тварь знает, что они живы. А теми, кто причинил боль, всегда можно полакомиться… Не всеми. Многих приходится отпускать. А за другими Ваня приходит.Такими же безлунными ночами, когда из оскаленной пасти свисает язык, и горящие огнем глаза сверкают, когда с клыков капает яд, а когти готовы сомкнуться на шее и вырвать горло. Он приходит за ними, с трудом выждав время, чтобы смерть не сочли подозрительной, хотя порой не выжидает и дня — твари не нужно ждать новолуния, если Ваня захочет выпустить ее на свободу. Его последняя жертва — подстрелил Майского и Петровича — умер через два часа после задержания. Инфаркт. Но тварь знает другое: он умер от страха. Они всегда умирают от страха, от одного вида твари, от запаха смерти, от того, чем горят глаза. От того, что в них можно прочесть.
Этой ночью тварь никого не съест. Ваня стирает капли с кожи, и шрам затягивается, становится тоньше, уже почти не виден. Листьи и земля урчат подобно сытым зверям, и человеческий глаз уже не увидит, что на них пролилось, как не услышит их голосов. На подоконнике, возле горшков, спит ноутбук с недосмотренным фильмом и высится горка бинтов. Ваня глотает холодный кофе, трет глаза, на запястье снова обрезок ремня — тварь под контролем. Он ныряет в нагретую постель. Ему хорошо.
