Я здесь

Давно уже стемнело. За окном, за каждым углом, за пределами небольшого кусочка кухни была темнота. Она погрузила всё в крепкий сон. На фоне этой темноты, за хлипким деревянным окошком, летали стайки холодных белых мух. Раскалённая лампа устало горела. Она заливала жёлтым светом только стол и сидевшую за ним сгорбившуюся женщину. Только они и не спали. Женщина лицо своё прикрывала одной рукой, а второй держала небольшую, может быть с ладонь, фотографию в рамке. Вдруг из темноты прихожей послышался щелчок замка, хлопок входной двери, шорох и жужжание молнии. Гость нарочито громко, чтобы его было слышно на кухне, заговорил: – Мам, я дома. На секунду женщина замерла, вслушиваясь. Её почти безжизненное тело напряглось и замерло, но тут же вернулось в прежнее положение после фразы: –Дорога была долгая, да ещё и погода ужасная, едва доехали. Она отвернулась к стене и прижала рамочку к сердцу. – Нет... - Шёпот в никуда. Шум в прихожей не стихал. Некоторые звуки просто сменились на другие. – Спать хочется ужасно... И есть. Мам, есть чем поживиться? - Продолжал гость. Он говорил живо, но его голос сливался со сном и темнотой вокруг. – Нет... - Тот же тихий ответ. В этот раз, правда, уже не шёпот, а, скорее, всхлип. Тихие, "спящие" звуки – верные спутники гостя. Они шлейфом за ним тянулись с самого его появления, окружали его. Они вместе с гостем всё приближались к кухне. И наконец они дошли. Дошли, припали к дверному косяку и долго просто смотрели. Смотрели из темноты, никак из неё не выделяясь и даже сливаясь с ней. – Мам? Ты чего? Случилось что-то? Я же здесь, всё в порядке. - Нет, на самом деле нет. Гости часто врут. Женщина у стены это знает. И она снова плачет. Она слишком часто плачет. Настолько часто, что уже устала плакать. Настолько часто, что её глаза и щёки распухли и настолько часто, что на сон времени почти не остаётся. Ей больно. Очень больно и поэтому он здесь. – Нет. - Уже громче ответила женщина. - Ты не вернулся, никто не вернулся. Тогда никто не выжил. Все вы заживо сгорели, а ты в самом центре был, мне только косточки твои обгоревшие вернули, сынок. Каждое слово давалось всё труднее, голос и руки её дрожали. Она всё смотрела на рамочку. В ней было фото её мальчика с маленькой чёрной ленточкой в углу. Женщина обернулась посмотреть на сына. Выглядел он ужасно: измученная, печальная и растворяющаяся в темноте фигура её сыночка. Такая фигура, которую она запомнила. Это последний раз, когда он появится. Это последний раз, когда они видят друг друга. И он прощается. – Мам, прости. Я правда ничего не мог сделать. И он плачет. Он плачет, но мама уже не смотрит на него. Уже никогда не посмотрит. Становилось всё тише и тише, пока вдруг всё вокруг совсем не смолкло. Женщина закрыла глаза и задумалась, а потом сказала: – Ты ведь темноты боялся жутко, - сказала она, обращаясь к пустоте, - а свет не включил. Чуть позже и снег перестал идти. Начало светать, свет лампы становился всё тусклее. Призрак растаял, как только взошло солнце. О нём не напоминало ничего, он не оставил ни одного следа. Да и не должен был.