Вдоль канала, под Луной

Аромат роз ветром разнёсся вдоль каналов далеко до рассвета. Он коснулся каждой поверхности ещё с вечера, когда предприимчивые торговцы приготовились получить едва ли не самую значительную прибыль за год. Цветы в Венеции, городе на воде, были редкостью и роскошью. Что уж говорить о привередливых розах, не терпящих излишней сырости здешних немногочисленных грядок. Не было на улице, в доме, на гондолах девушки без хотя бы одной розы в этот день. Их лица, освещённые улыбками радости от проявленной в такой красноречивой форме симпатии, заставляли грудь тяжелеть от необъяснимого чувства радости. На главную площадь пустили только несколько торговцев, но их данное ограничение не остановило: они разместились на уходящих в воду лестницах, болтая босыми ногами в тёплой воде недалеко от привязанных небольших рабочих гондол. В одной из них стояла небольшая корзинка с цветами. Проходивший мимо пацанёнок, оглянувшись несколько раз по сторонам и убедившись, что торговцы зевают, а прохожие не смотрят, по бордюру обошёл лодку и потянул руку к охапке. Он держался за воткнутый в воду деревянный столб, на носочках пытаясь дотянуться. Его губы крепко сжались, чтобы не дать тяжёлому дыханию вырваться из напряжённой груди. Дерево, из которого велось производство для набережных и других её составляющих, включая столбы, являлось гибридом и могло простоять в воде очень долго. Но даже оно сырело и гнило. Раздался характерный хруст, и мальчик мгновенно полетел носом вниз. Он зажмурился, готовясь к удару о край лодки, но так и завис в воздухе, мысками ботинок касаясь края пирса. Его подтянули назад за воротник и поставили на устойчивую землю. — Эй! Эй, ты, мелкий воришка! — воскликнула опомнившаяся торговка, наконец заметив мальчонку. Она сидела поодаль, а корзинки и коробки с торчащими красными бутонами выстроились вплоть до чёрной гондолы, до которой и пытался дотянуться мальчик. Он приготовился бежать, когда над головой раздался голос его спасителя: — Он просто упал, девушка. Запал женщины, которая уже лет двадцать была как не «девушка», мгновенно сошёл практически на нет. Мальчик поднял голову вверх, и ноги затряслись в подвешенном состоянии: над ним высился не простой прохожий, а мужчина в форме офицера. Его лицо скрывала маска, что наводило только больше страху. Военный опустил взгляд, прищуриваясь в невидимой под маской улыбке, и у ребёнка отлегло от сердца. — Знаю я таких… — неуверенно продолжила женщина, смутившись такому вниманию и пристальному взгляду офицера. — Отвернёшься, а уже десятка роз не можешь досчитаться… Мужчина понимающе кивнул и вытащил из кармана штанов сложенную в четыре раза купюру. — Мы бы никогда. Можно выбрать? — миролюбиво спросил офицер и на согласный возглас продавщицы кивнул мальчику. Тот уже не смотрел в сторону корзинки с красными розами, разглядывая остальные сорта: все одного цвета, но разного размера и формы. В стороне стояла внушительная коробка с бордовыми розами. — Эти для ундин! — скандальная женщина машет руками, отгоняя непутёвого воришку. Тот, с надеждой оглянувшись на офицера и получив полный одобрения кивок, — «я заплачу», — прижимает бордовую розу вместе с букетиком мелкий красных к груди. — Положи на место! — У меня есть, кому подарить, — мальчишка вот-вот высунет язык. Офицер расплачивается и за розу, и за букет, и они с мальчишкой для вида отходят от женщины на приличное расстояние. Мальчик обгоняет так вовремя выручившего его незнакомца и выпаливает из-под своего потёртого берета: — Спасибо Вам, дядя, что помогли. Правда, спасибо… Офицер остановил его жестом и спрятал руки в карманы. — Ты лучше скажи, кому цветы. Мальчишка вмиг заулыбался и подпрыгнул на мысочках. — Так маме ж, дядя. — Ну раз маме, — кивнул офицер, улыбаясь по предположению через маску. — Беги отсюда. — Только розу мне правда некому дарить, они же в самом деле для ундин… Это я так, из вредности взял. Возьмите в благодарность, Вам, может, и пригодится! Генма нагло лыбится, когда Какаши подходит к нему обратно, да ещё и не с пустыми руками. — Чего тебя понесло? — хмыкает сослуживец. Какаши пожимает плечами. Явно в хорошем настроении находится. Погода ясная, и мундир ненадёжно накинут на плечи. Весь путь его полы свободно развеваются при широком шаге, но сама верхняя одежда держится. В пальцах он вертит стебель подаренного (по сути им и оплаченного) цветка. Какаши поначалу хотел сразу бросить в воду, хорошенько рассмотрев и запечатлев в памяти эту ситуацию с мальчишкой. Командировка на то и командировка, чтобы думать о работе. Впереди ждало не самое приятное совещание подразделения, и Какаши не хотелось отвлекаться от слова совсем. К тому же, эти высокомерные ундины напоминали ему об утонувшей много лет назад подруге, лелевшей мечту в белых одеждах парить вдоль каналов. Воспоминания остались в прошлом, но у него никогда не находилось выдержки посмотреть на ундин иначе, как с уважением к искусству хранения культуры Венеции. Причины осыпания девушек на гондолах цветами в подобный день были вполне тривиальны и понятны ему, потому совершенно неинтересны. Какаши вообще было мало, что интересно. Об этом он старался не задумываться. Они шли самой короткой дорогой к единственной политической точке на карте Венеции — здании собраний за площадью Святого Марка. Потому довольно спокойно, разглядывая незнакомый окружающий мир и прохожих, офицеры прогуливались по звучным мостовым. Иногда проходившие мимо женщины стреляли в них глазами, но случилось это всего пару раз: все они были с розами и быстро замечали цветок в руках Какаши. С Генмой часто было весело и приятно проводить время, но иногда он доводил Какаши до белого каления своими комментариями к месту и нет, а также раздражающими советами. — Гляди, не зарекайся, Какаши. Ты у нас тот ещё баловень судьбы, но всякое может произойти. Они ступили на узкий мост. Хатаке не стал ничего отвечать, чтобы не разозлиться ещё больше. Ширануи питается засчёт оскорблений и пререканий, и Какаши уже давно привык игнорировать подобные выпады. Желая отвлечься от бессмысленного разговора, мужчина отворачивается и смотрит туда, где канал заканчивается вертикальным просветом, где далеко впадает в открытое море. Он замечает её, пока она ещё далеко. Взглянув всего на секунду, Какаши в то же мгновение забыл, как дышать. Сердце пропустило удар. Она была из тех, о ком без капли замешательства скажешь — чудесно красива в своей грациозности. Длиной волос — один в один Рин, но они были удивительного розового цвета, а в радужке опущенных глаз даже с расстояния проглядывалась зелень. Её развевающиеся на ветру воздушные одежды, как и у любой девушки-гондольера, призванные вызвать у туристов ассоциации с движением ткани в воде, и перчатка на руке свидетельствовали о том, что девушка служила компании, не являясь владельцем. Лёгкая улыбка, где-то даже стеклянная, застыла на едва розовых губах. Пальцы Какаши, крутящие стебель розы, наткнулись на шип, напомнив о существовании цветка. Совсем молодая девушка отняла от весла руку в перчатке и указала вправо; губы зашевелились, ведя неспешный рассказ. Сидящая в лодке пара послушно повернула головы, внимая словам гондольера. Возвращая ладонь на место и отворачиваясь от достопримечательности, она, ведомая любопытством или же счастливым случаем всего на секунду взглянула наверх. Взгляд из-под ресниц задержался всего секунду на обогнавшего Какаши сослуживца и чуть дольше на самом Хатаке. — Какаши? — вопросительно произнёс Генма, прослеживая, куда смотрит офицер и натыкаясь на уже опущенное обратно к гостям лицо розоволосой ундины. Шляпка с синей лентой и узкими полями скрыла её реакцию, оставив лишь аккуратный движущийся рот. Хатаке ещё раз смотрит на тёмную розу, которую по традиции дарят гондольерам. Её белая с синим орнаментом лодка выплыла будто не из этого дня, хотя вокруг, у стен каналов, словно букеты лотосов в озере, скучковались груды багровых, жёлтых и красных роз. Кое-где, совсем редко, мелькали белые, которыми одаривали друг друга престарелые супруги. Роза заставляет неметь ладонь, а красота девушки на краю гондолы ослепляет. Она как никто другой источает спокойствие вперемешку с волнением, вынуждая задуматься и подойти ближе к краю моста. Какаши видит, как постепенно скрывается лодка за тенью навеса под ними, и на непонятно почему ватных ногах устремляется к другой стороне моста. Там уже показывается передний край гондолы. Или это он сам разволновался? Чувствуя любопытные и наглые ощупывающие взгляды на себе, еле передвигаясь и собираясь с силами, он понимает, что голос исказился в интонации и уже не похож на его собственный. Словно по радио или рации со стороны Какаши слышит взволнованный оклик, едва гондола полностью выплыла из-под моста. — Ундина! Гондольер, как в воде — заторможенно, медленно оборачивается. Поднимает ярко-зелёные на свету глаза, на фоне белых развевающихся батистовых тканей выглядящих словно сказочные. Она отдаляется по ходу движения лодки, на эти несколько мгновений одаривая его вниманием своего взгляда. Когда Какаши вытягивает руку и бросает вниз розу, то и не надеется, что она её поймает: отплыла слишком далеко, пока он мялся и раздумывал. Неприятно только от хмыканий товарища за спиной, который так и ждёт окончания представления, чтобы вставить никому не нужные комментарии. Внезапно девушка в одно резкое движение вынимает весло, перехватывает его и подставляет лопасть аккурат под слегка отпрыгнувшую от неожиданного столкновения розу. В следующее мгновение она запрокидывает его наверх, обдавая себя градом капель, но и заполучая желанный цветок. Какаши, словно громом поражённый, не в силах сдвинуться с места. Он собирает в кулак всё своё самообладание и отворачивается, натыкаясь на ошарашенное лицо Генмы. Вот уж кто точно не может пошевелиться. Хатаке почему-то не хочется видеть, что она сделает с данным знаком внимания: опустит в лодку, подарит влюблённым гостям или же скинет в воду к остальным бесхозным цветам, которые следующим утром дворники будут три часа вылавливать сачками. Он не понимает, в чём дело, когда Ширануи мягко разворачивает его обратно против воли, а с другой стороны канала раздаётся свист и крики прохожих: «Офицер!» Ему достаточно одного взгляда: она слегка вопросительно, если не разочарованно наблюдала за его уходом, держа в одной руке розу и весло, не управляя удаляющейся гондолой, а в другой — свою перчатку, утяжелённую вшитым браслетом. Его сердце пропустило удар. Уже дважды. А сам он предельно близко подошёл к каменному ограждению моста, готовясь максимально перегнуться и даже упасть в воду. Ну и пусть, — думал он, протягивая руку в армейской перчатке к ней. Несмотря на вопросительное выражение лица, ундина тут же кинула ему перчатку. Казалось, он не поймает её, но в последний момент Хатаке неизящно почти перекинулся через каменное ограждение, низко поймав ответ. В отражении едва колышущейся водной глади он с трудом узнал своё лицо, пусть и скрытое маской. Широко распахнутые глаза от выплеска в артерии горячей крови намекали на нешуточные переживания. Ундины, чьи белоснежные гондолы пустовали без роз, чьи ответные подарки — «я чувствую то же самое» — существовали только в россказнях болтливых стариков-хвастунишек. Ундины, ни словом ни взглядом не смеющие отделиться от воды и каналов. Ундины — чистая красота и грация, просто смотреть на которую — испытывать ни с чем не сравнимое наслаждение. Гондольер в рядовом порядке вернула весло на место, только вот её ведущая рука теперь была без перчатки, но с длинным стеблем, повторяющим движение стройного веретена весла. Она не обернулась, уплывая вдаль. Какаши не успел взглянуть на щедрый подарок, как вдруг улица по обе стороны взорвалась от аплодисментов и свиста. Ундина завела одну ногу за другую и вежливо поклонилась в скромном реверансе. Все до единого — от мала до велика — глазели то на девушку, то на офицера, удивлённые гораздо больше него. В глубочайшем шоке, пожалуй, пребывали гости в лодке и офицер позади Какаши. Генма не сразу пришёл в себя, даже когда Хатаке уже оклемался и, пытаясь продолжать путь как ни в чём не бывало, сделал шаг в сторону намеченного пути. Более он не собирался смотреть ей вслед. Бархатная голубая перчатка с белым вшитым браслетом жгла карман его офицерского мундира. — Представляете, нашему Какаши ундина подарила перчатку! Фугаку нахмурился. Группа гундящих офицеров, к несчастью, на подходе к круглому залу пересеклась с начальством. — Это не шутки, Какаши, — сурово высказался полковник, — если это мимолётное, то лучше верни ей ответ. Нечасто ундины такое вытворяют. — А ведь Вы встретили свою жену в этот день? — спрашивает чересчур любопытный офицер, тут же беззвучно ойкнув, заметив нахмурившийся лоб старшего. — Она не была ундиной, — внезапно отвечает Фугаку, складывая руки на груди. — Но день подходил к концу, и мне пришлось купить единственно оставшиеся тёмные розы. А сейчас отставить разговорчики! Генма подмигивает Какаши, мол, попозже расскажу. А пока впереди — тяжёлое собрание, на котором ведутся переговоры с представителями других стран и союзов. Венеция — нейтральный город, в котором в период войны не было слышно ни отголоска театра боевых действий, угасающего с каждым днём. Того и гляди, задёрнется занавес. Главное, чтобы актёры остались в живых. Какаши напряжённо ждал своего назначения в отдалённые точки, со скрытым страхом предчувствуя гудящий под ногами мотор самолёта. Ему повезёт, если до места назначения долетит с руками, ногами и крыльями. Но полковник, видимо, решает оставить назначения до частного совещания со своими подчинёнными, которое состоится уж точно не сегодня. День пролетает мгновенно, и когда Какаши выходит из круглого зала, где проходило заседание, он будто заново учится дышать не пыльным, а сырым воздухом. За окном сгущались сумерки, а на той стороне от здания заиграла мандолина. После тяжёлого, мягко говоря, дня, у Какаши не укладывались в голове мирские радости, так поднимавшие ему настроение днём. Генма и Ямато уговорили его на совместный ужин в баре с верандой. А лучше — с радующим видом глаз на какой-нибудь живописный канал. Долго искать, к счастью, не пришлось — вечером, когда вокруг горели фонари и лампы, чей свет растворялся на поверхности воды, повсюду заиграла живая музыка, а люди удовлетворённо отдыхали от выжавшего всего соки дня — выбор был большой. — Жена его — тогда ещё не жена — аристократкой была местной, решила вечером прокатиться на гондоле, — с набитым ртом вдруг ни с того ни с сего начал Ширануи историю полковника Фугаку и его жены — такого сплетника и язву ещё поискать надо было, — по рассказам он добежал до ближайшего пирса и чуть не лично в руки ей кинул эту розу. Да только цветом ошибся — девушка поулыбалась и отдала цветок ундине. А они и скрылись за поворотом. Ищи-свищи — наш полковник так и не доискался. А крикнуть — язык отвалится. — Генма загоготал так, что люди с соседних столиков обернулись. — Ну он, значит, на следующий день, когда тёмных роз уже не было нигде, собрал со всех цветочных города десять коробок разных цветов, в том числе и роз. В ассоциации гондольеров выведал, чья гондола, заявился к той ундине, чтобы узнать имя пассажирки. Люди разное говорят, конечно, но якобы та ундина даже отдала ему свою перчатку… — Не мелите глупостей, Ширануи-сан, — буркнул вдруг Ямато, и Какаши изумился его инициативе в разговоре. — Не так всё было. Ундина та сразу бросила эту розу в воду, как и полагается порядочной ундине. — А та, что приняла розу Какаши — непорядочная, что ли? — насмешливо хмыкает Генма и кивает подбородком в сторону сослуживца. — Непорядочная, — очень серьёзно кивает Ямато, тут же добавляя: — Не обижайтесь, Какаши-семпай, но ундины правда так не делают. Какаши с улыбкой пожимает плечами: ему-то какая разница, делают так порядочные ундины или нет. Та девушка не выглядела непорядочной. Он не удерживается от хихиканья в кулак от своих же мыслей. А Ямато и Генма всё бранятся. — Забыли про ундину! — обрывает спор Ширануи, возвращаясь к рассказу. — История умалчивает, как, но полковник нашёл её. Легенды говорят по-разному… — Какие ещё… — начинает по новой Ямато, но Генма шикает на него. — Но самая популярная версия — тогда ещё простой офицер, наш полковник увидел невиданной красоты девушку на балконе второго этажа, когда расстроенный собственной нерешимостью накануне гулял вдоль каналов. Тогда он пришёл к этому окну снова, дождался её, опрокинул все коробки с цветами на воду и сказал, когда девушка подняла на него взгляд: … — «Эта роза была для тебя, но я готов каждый день дарить тебе сотни цветов в доказательство своих чувств», — закончил за них мужчина за соседним столиком. Офицеры удивлённо переглянулись и уставились на него. — Да-да, здесь это довольно известная история. Приятно удостовериться, что действительно когда-то случившаяся. Сослуживцы завели с мужчиной разговор, от которого Какаши тактично увильнул: так получилось, что никакого настроения на разговоры у него не нашлось. Он погрузился в созерцание пустой чёрной глади воды внутри канала, по которой редко проплывала заблудшая гондола то с грузом, то без. Какаши вглядывался в лица управлявших лодками людей, прекрасно видя простецкие без украшений гондолы, но не оставляя надежды наткнуться на определённое лицо. Вдалеке из-за поворота выплывает дольше обычного лодка — даже с расстояния Хатаке замечает белый цвет и светлый крючковатый нос гребешком. Её сложно узнать: форменная шляпка с лентой отсутствует, а розовый шлейф волос собран. Она выплывает под огнями гудящих вечерним весельем улиц, её гондола пуста, взгляд направлен вперёд, но мысли где-то далеко. Музыка в баре позади замолкает, кто-то кричит в соседних кафе — выключите! Гондольер не придаёт значения вдруг окружившей её повсюду тишине, до тех пор, пока на пирс впереди в срочном порядке не спускается парень с гитарой, пронёсшись вихрем мимо столика Какаши. Карман будто тянет вниз её перчатка: белая лодка почти поравнялась с пирсом, и Хатаке замечает, что волосы в причудливой причёске для довольно коротких волос уложены и украшены розой. Музыкант нежно перебирает аккорд пальцами, и она словно просыпается ото сна: с улыбкой поднимает взгляд, переставая работать веслом. Случайно их взгляды пересекаются, когда её тёмно-зелёные в свете вечерних фонарей глаза смотрят за спину музыканту. Тот наклоняется, и Какаши вдруг понимает, что все смотрят на вот-вот готовый сформироваться дуэт. За спиной слышны лишь звяканье столовых приборов о тарелки и негромкие разговоры за бокалами апероля. Парень — мужчина — перебирает пару аккордов, и девушка на плавно и медленно движущейся лодке вторит ему сказочным голосом, словно другой музыкальный инструмент: Лунная Река, что шире мили, Когда-нибудь я эффектно перейду тебя. Она последний раз на секунду бросает на Какаши взгляд и отворачивается, делая гребок веслом. Старый мечтатель, ты разбил мне сердце, Куда бы ты ни направился, я пойду за тобой. Парень вскакивает с пирса на опасно выглядящий парапет, но по мужчине видно — он коренной венецианец, потому возможная опасность взамен на возможность выступить с ундиной — мелочь. Довольно иронично и вместе с тем не по-земному внимать сказочному русалочьему голосу, поющему о Лунной Реке аккурат под ярким диском Луны в окружении миллиона звёзд. Они постепенно отдаляются, и один за одним бары выключают музыку, и вот её голос разносится вдоль всего канала. Едва девушка допевает последнюю строчку, вместе с ней ёмким аккордом заканчивает музыкант. Секунду люди, ошарашенные, привыкают к тишине, а затем сдержанно аплодируют, будто во сне. Аплодисменты кажутся жидковатыми, свистки довольно редки, но ундина благодарно приседает в поклоне и продолжает свой путь по каналу. Когда она вдалеке меняет направление и скрывается за поворотом, Какаши подскакивает с места. Генма непонимающе смотрит, сосредоточенно пережёвывая картошку. — Ты чего? — Это она, — самому себе удивляясь, что пустился в разъяснения, выпаливает Какаши, — не ждите меня. — Эй, а как же… Ноги слишком лёгкие, а мышцы сокращаются быстрее положенного: Хатаке не поспевает за ними, чуть не падая назад, когда натыкается на стопку коробок. Рядом с местом, где девушка скрылась из виду, ни одного моста, и приходится пробежать чуть дальше. Он надеется срезать и там уже найти её, но в итоге попадает в подворотни узких каналов, где гондола едва пройдёт, а на стене не горит ни один фонарь. Запыхавшийся, Какаши побежал вновь, пытаясь случайно наткнуться на испарившуюся из поля зрения ундину. Он в один прыжок преодолевает три ступеньки лестницы, заворачивает за угол — и оказывается на набережной у открытого моря. Справа и слева он видит площадь, устья каналов и бесконечное количество освещающих всё вокруг жёлтых огней. И вдалеке она. Также парит на поверхности глади воды, будто и тяжёлое весло, и массивная гондола весом слегка достигают её. Лунный свет растёкся волнами по воде, зеркально отражая ночной небосвод. Какаши в ушах слышит лишь стук собственного сердца. Он понимает, куда она движется, и сломя голову бежит в направлении небольшого дома на воде с изображением её компании. И когда девушка останавливается у уходящей под воду лестницы, рядом с которой привязано к столбу ещё несколько лодок, офицер уже пытается успокоить прерывистое громкое дыхание, затрудняемое ещё и присутствием маски. Ундина, положив весло на дно гондолы, тянется за верёвкой и понимает, что от горящего в окнах света на неё упала чья-то тень. Она несмело и даже испуганно поднимает голову, и взгляд зелёных глаз смягчается. Какаши мгновенно сводит ноги в стойку и сдержанно кланяется, как кланяются старшим по званию и девушкам. Хочет представиться, но слова застревают в горле, и он на себе понимает значение фразы «бросает то в жар, то в холод». К ушам приливает кровь, а спина почему-то холодеет, хотя его прошибает пот. Её лицо вблизи как нарисованное. Его выдёргивает из наваждения нежная улыбка и отведённый взгляд, когда гондольер привязывает тонким канатом торчащий кверху нос лодки к брикколе. — Стоило отдать Вам головной убор, — прерывает она гнетущую его тишину и ловко перепрыгивает на первую сухую ступеньку, торчащую из воды. — Очень сложно держать целый день розу в руке. — Прошу прощения, — смутился Какаши, прекрасно понимая, что его вины нет, но всё равно чувствуя неловкость. Ундина снова улыбается и вдруг заливается смехом. Ещё больше озадаченный, Хатаке боится и слово сказать или одёрнуть её. — Да ничего страшного, — говорит она почти нежно, оборачиваясь к нему и останавливаясь в двух шагах. Девушка колеблется, а затем заводит руки за голову и вынимает из волос розу. Они рассыпаются у неё над плечами. — Я слукавлю, если скажу, что мне не жаль возвращать её Вам. — Оставляйте, — чересчур поспешно почти перебивает её Какаши, тут же от её изумлённого взгляда сглатывая и отступая на случайно сделанный вперёд шаг. — То есть, я хотел сказать, что пришёл не за розой. Она морщится. — Стало быть, вернуть перчатку? — И это я хотел бы оставить себе, — ухмыляется Какаши, видимо, от нервов, — если она Вам не сильно дорога. Ундина непонимающе смотрит на него. А затем её приподнявшиеся в улыбке скулы краснеют, и девушка перестаёт перебирать в пальцах обрезанный стебелёк подарка. — Полагаю, что нет… Тогда зачем Вы пришли? — Осмелиться пригласить на променад, если Вас не затруднит, — Какаши чуть не сглатывает последний слог от волнения. В попытке пошутить в такие моменты он снова начинает говорить глупости. Она тянет ладонь к лицу, пальцами убирая прядь волос за ухо. Её губы расплываются в белозубой улыбке, а взгляд бегает по полу от раздумья. — До Луны и обратно? Хатаке чувствует свалившийся с сердца валун. Впервые за день он делает глубокий вдох и позволяет радости затопить себя. — Если пожелаете, мисс… — Сакура Харуно. Он поворачивается боком, выставляя вперёд согнутую в локте руку. — Офицер Хатаке. Какаши Хатаке. Сакура любопытно рассматривает его лицо, пытаясь что-то разглядеть в глазах. Она берёт его под руку. — Проводите меня, офицер Какаши, до двери — я приглашаю Вас на поздний ужин, в случае если Вы не поели. У него всё внутри замирает, когда она называет его по имени. Хатаке улыбается и стягивает с лица маску. Ему хочется, чтобы она видела — он улыбается. — Меня устроит чай и Ваша компания. Они доходят до двери, и Сакура, отворяя её и впуская его внутрь, оборачивается и ласково кидает: — А перчатку Вы можете оставить себе.