Red Riding Hood

За окном завывали соседские псины, ютились в тесных конурах, прижимая битые морды к холодной земле. Визгливые вопли сливались с гулким лаем, звери скалили желтые зубы, натягивая цепи на жилистых шеях. Собаки всегда сходили с ума под конец осени, а зимой были пугаными и дикими, то бросались на прохожих, то жалобно отползали к дому, таращась в темноту леса. Генри в такие моменты матерился в тонкую подушку и натягивал одеяло до кончиков ушей. Бывало, услышав возню под своим окном, рявкал их семейной овчарке вернуться на своё место. Генри не задумывался о том, почему собаки бесновались. Это ж псины, что с них взять. Он периодически слышал байки от стариков и отца, когда тот напивался. Якобы, их захолустный городишко проклят, и каждую зиму, из самой чащи, куда нога охотника не ступала, приходит зверь. Он терроризирует скот, пугает собак и рвёт на части тех, кого угораздило забрести в лес. Младший Бауэрс в эту херню не верил, он был уверен, что их город забытое временем место, и все чудовища в лесах уже давно сдохли, не выдержав вони от местных. Но волков Генри слышал. Они были главной и единственной опасностью Дерри, приходящей с зимой. Отец говорил, что зверюги спускаются с гор: к заморозкам дичи на верхушках мало, поэтому они приходят искать её поближе к городу. Старший Бауэрс был местным шерифом и по совместительству закоренелым охотником. В снежное время года собирал группы из самых здоровых мужиков и отправлялся в чащу. Генри тоже выходил с отцом в лес. Он научился держать ружьё до того, как у него выпал первый молочный зуб, а убивать с первой прорехой в десне. Но, как только наступал декабрь, отец велел оставаться следить за домом, а сам закидывал винтовку на плечо и уходил до самого вечера. Генри иногда представлял, как Оскар не вернётся. В дверь постучат на закате, чтобы отдать окровавленную куртку и ружьё с погнутым дулом. В такие моменты парень выдыхал тихо-тихо, чувствуя, как с плеч падает что-то невозможно тяжёлое. *** Зимой Генри закутывался в старенькую красную куртку, длинную, словно какой-нибудь магический плащ. Вик как-то назвал Бауэрса красной шапочкой, Генри ему тогда чуть по лицу не двинул. А всё из-за алого капюшона, что закрывал разбитое лицо после драк, скрывал от злых глаз отца и хлопьев снега. Пришёл декабрь и новость о бойне в курятнике разлетелась, как клочья перьев. Зверь ворвался в амбар, перегрыз глотки курам и сожрал цыплят, до единого, всех. Остались только брызги крови да парочка оторванных голов. Говорят, соседи из окошка видели, как из курятника выбегал чёрный волчара. Об этом шептался весь город, отец явно уже прочищает ружьё и собирает мужиков на охоту. Генри же на волков было плевать, зима наиболее тоскливое время, большинство малолеток дома сидит, даже не по-шпыняешь. На улице гадко и промозгло, а снег под ногами мешается с грязью. Единственная радость — пивнушки работали до первых лучей, специально для работяг и таких оборванцев, как Генри с дружками. Он возвращается домой к ночи. Вваливается, опирается на дверной косяк и стягивает тяжелые ботинки. Отца дома все еще нет, поэтому Генри падает на кровать большой красной кляксой, засыпая быстро и сладко, как когда он был совсем-совсем маленьким. За окном слышится собачий скулёж, громкий, жалостливый. Генри просыпается, сдергивая капюшон с глаз, матеря все на чем свет стоит. Голова гудит хмельно-привычно, предвещая похмелье. Бауэрс приоткрывает окно, запахивая куртку одной рукой, псы все по-прятались по будкам, напуганные и сжавшиеся. Генри обводит двор взглядом, путаясь в кромешной темноте. Он не сразу замечает человеческую фигуру, что опирается о стену с правой стороны от окна. Бауэрс вздрагивает, громко ругаясь и припоминает, что у отца в комнате должен лежать револьвер. — Эй, ты, блядь, кто такой? Генри говорит громко, четко, сквозь зубы, как и всегда, когда злится. Силуэт лениво отклоняется, подходит к окну, Бауэрс привычно сжимает кулаки. — И тебе «привет». Он возрастом примерно как Генри. Голос наглый, хрипловатый. Лицо вытянутое и бледное, отражается в оконном стекле, ухмыляется, и Бауэрс стервенеет. — Ну-ка, свалил отсюда нахер, пока ещё можешь. На парне бурая накидка, больше похожая на потрепанную тряпку. Волосы чёрные, сливаются с ночью, спускаются до самых плечей. Генри знает каждого пацанёнка в этом городе, и этого он точно ни разу не видел. — Ты вкусно пахнешь. Бауэрс чувствует заинтересованный взгляд на своём лице, словно темнота его не закрывает, а на улице солнечно. Незнакомец говорит с долькой восхищения, улыбаясь уголками губ. Генри ничего не отвечает, он просто сводит брови к переносице и крепко сжимает кулак. В доме слышится резкий скрип входной двери, парень отворачивается на секунду. Поступь отца прижимает весь дом к земле, когда Генри переводит взгляд к окну, его встречают только одинокие снежинки и холодный ветер. Утром голова, словно свинцом набита, гудит и раскалывается, что хочется ее отрезать. Генри уверен, что ему снился странный сон или он слишком много выпил вчера. Всё становится сложнее, когда следы босых ног на белом снегу, тянутся от его окна до опушки. *** Проходит неделя. Дерри запирает двери днём и держит закрытыми окна, а псы лают всё громче. Пару дней назад загрызли здоровую корову, бурёнке вспороли глотку прямо в стойле и выпустили кишки. Забавно, её бы и так сожрали. Бауэрс идёт, пиная комки снега, солнце сегодня морозно-яркое, отражается цветными разводами и слепит. Генри идёт близь леса, пара шагов и упрешься в деревья. Он не думает о том парне, нашёлся самоубийца, бывает. Ночной гость напоминает о себе сам. Падает из-за веток с треском и мажет снег красной дорожкой. Бауэрс узнаёт его сразу: волосы чёрные, как вороново перо лежат на снегу, а кожа бледная под цвет. Генри первые секунды тушуется, видя абсолютно голое тело, заброшенное белой крупой и кровоточащую рану на плече. Незнакомец открывает глаза резко, замечая Бауэрса, рывком пытается встать, но валиться на больное плечо, марая тело кровью. Генри бы сбежать, но он тянет за здоровую руку, невнятно бормочущего парня и накрывает его своей курткой. Они плетутся до дома, оба тяжело дышат и немного петляют по снегу. Темноволосый путается в ногах, истерично посмеиваясь, цепляется за чужое плечо. — Я тебя, блядь, тащить не буду. Он шутит что-то про невесту и оседает мертвым грузом. — Что-ж за хуйня… Генри ругается стиснув зубы, еле успевая подхватить и взять незнакомца себе на спину. Слава Богам, что в такое время никого дома нет. Когда младший Бауэрс только видит парня, думает, что тот кожа да кости, но сукин сын оказывается, на удивление, тяжелым. Генри чувствует, как чужая кровь пропитывает одежду и надеется, что отец сегодня вернётся поздно. *** Парень не особо знал зачем притащил свой «сон» в дом, но остатки совести не позволили бросить его истекать кровью на мокром снегу. Незнакомца звали Патрик. Бауэрс узнал пока возился с его плечом, пуля навылет прошла и проблем было уже меньше. Генри не отвёз его в больницу, ибо врачей с детства ещё ненавидит и Патрик не выглядел, как человек, который хочет светиться в госпитале. И стреляли в него охотники, никто другой с ружьями в лес не ходит. Дальше всё юлой крутится, Генри вытряхивает задрипанную аптечку и обрабатывает иголку огоньком зажигалки. У него несколько часов, к ночи отец вернётся и трупом уже будет его сын. Патрик приходит в себя быстро, осматривает комнату, улыбаясь чему-то своему. Не скулит, когда Генри штопает ему плечо на живую. Бауэрсу это нравится, хныканья его раздражали. Он накидывает на Патрика одеяло, стараясь не думать, что тот до сих пор абсолютно голый. Генри удивляется, ведь парня чуть трясёт, обычно от таких ран людей бил озноб или горячка. Они не разговаривают, Генри с рук кровь смывает, нервно на часы поглядывая и смотрит на свою куртку, ставшую от чужой крови ещё краснее. — Спасибо, что зашил плечо, но оно быстро затянется. Он приподнимается на локтях и плед спадает с худощавой груди. — Ага. Генри его не слушает, только нервно кусает губы, обдумывая, что дальше делать. — Не будешь спрашивать как я в лесу оказался? Патрик своего «спасителя» разглядывает, и у Бауэрса от этого кулаки чешутся. — Не интересно.  — Вот, и славно. Тот, что по-здоровее выуживает из кармана сигареты, закуривает, затягивая дым глубоко в легкие. Патрик морщит нос и проводит длинными пальцами по неровному шву на плече. — Хера ли ты нос воротишь? Не куришь? Ему не важно, просто в Дерри все некурящие вымерли. — Иногда. У твоих сигарет запах мерзкий, раздражает нос. Мне больше табак нравится. Патрик вновь отвлекается на шрам, изучает, ведя по нему подушечками пальцев. — Мне больше нравится, когда ты молчишь. На это Патрик лишь широко улыбается, укладываясь обратно на диван. *** Проходит пара дней. Генри старается не вспоминать о Патрике. Особенно о том, как сам же закинул аптечку под диван, а парня к себе в комнату, стоило услышать голос отца за порогом. Генри тогда надавил ему на здоровое плечо и велел сидеть тихо, а сам вышел поприветствовать Оскара. Когда Бауэрс вернулся, то встретил холод из открытого окна, и засранец все-таки стащил несколько сигарет. А потом Генри отправляется в лес на закате, из-за тупого спора с Белчем. И встречает там волка, поджарого, с длинной чёрной шерстью, на вид молодого, но гораздо больше «классических» волков. Бауэрс пятился назад маленькими шагами, смотря зверю прямо в глаза, что наливались янтарно-красным. Тут Генри замер, завороженно наблюдая за волком, что склонил перед ним голову, будто приветствуя. Зверь неестественно выгнул спину, Генри отчетливо услышал хруст хребта, Бауэрс быстро уперся в ближайшее дерево. Волк изгибал конечности, ломая себе спину, кости прорывали кожу и шерсть клочьями слезала. Он постепенно терял звериное обличие, истекая кровью и срывая с себя куски плоти. Генри пошевелиться не мог, ноги словно уходили прямиком под снег, стужа пробиралась внутрь вдоль костей. Бауэрс чувствовал, что ничего страшнее и прекраснее в своей жизни не видел. А затем, когда человеческая оболочка была окончательно соткана, перед ним стоял Патрик. Всё такой же черноволосый и худой, поблескивал неестественно красными глазами. Патрик тогда улыбнулся, а Генри врезал ему, прямо в губы. Они вдвоём повалились в снег, с рыком, будто оба дикие звери. Бауэрс бил наотмашь: губы, нос, скулы. Пару раз ударил в грудь, она оказалась гораздо крепче, чем он думал. Патрик двигался быстро, опрокидывал Генри на спину, выбивая воздух, бил в нос, цеплялся за кожу на шее и запястьях, отросшими когтями. Но всё вполсилы, Бауэрса бесило, что этот ублюдок улыбается, словно играется, а не дерётся всерьёз. Когда Генри повалил Патрика на спину, тот схватил его за щеки и притянул к себе. У волчонка весь рот в крови и целуется он жадно, кусая за губы, чтоб ещё больше алого. Генри злится безумно, а ещё ощущает жар чужой кожи, будто Патрик вообще не чувствует холода. У них поцелуй металлически-солёный, долгий, до горящих лёгких, Генри вцепляется Патрику в волосы, тот довольно рычит и толкается языком в чужой рот. Они расцепляются, дышат тяжело, словно марафон пробежали. Бауэрс ложится на спину, вся одежда мокрая от снега, а лицо и губы в крови. Патрик смотрит на него и говорит «вкусно», Генри ничего не отвечает, бездумно таращится в фиолетовое небо. *** Они сидят прямо на снегу, одежда и так до нитки, мерзко прилипает к телу. Повезёт, если Бауэрс не сдохнет от пневмонии. — Сигарету дашь? Патрик тянет длинные пальцы и Генри выуживает из наружного кармана последнюю сигарету. — Ты ж табак любишь. Волчонок зажимает фильтр между губ, Бауэрс щёлкает издыхающей зажигалкой, засматриваясь дольше положенного на блеснувшие красным радужки. — Ага, но курить хочется. Сидят абсолютно молча, пуская горьковатые клубы дыма, даже тлеющие огоньки сейчас звучат запредельно громко. Генри ни о чем не думает, на волчонка не смотрит, на лице кровь превращается в бурую корочку. В голове и вокруг белый шум, ровный, шуршащий. Патрик придвигается ближе, рушит хрупкую тишину, тыкается носом, как маленький щенок, и ластится, размазывая по лицу кровь. Генри его первые два раза отпихивает, но зверь попадается упрямый, ничего не поделаешь. Патрик утыкается в плечо, улыбаясь слишком кошачье-довольно. *** Дерри звенит о приближающимся Рождестве, Генри таскает из магазина самый дешевый табак и с дружками не делится. Он сваливает в лес при первой возможности, дома бывает пару часов, лучше не придумаешь. Бауэрс быстро привыкает к Патрику, он учит его новым ругательствам и пускать сигаретные колечки. Волчонок же показывает Генри отцовские тропы и учит охотиться без ружья, только руки и быстрые ноги. Бауэрс не признается, но ему нравится. Нравится делить табак на двоих, нравится вечно тёплая кожа, нравится грубоватая волчья шерсть. Генри обожает, когда Патрик в зверином обличии кладёт голову ему на колени или облизывает ладонь, греет. Охуеннее только возня на гране с дракой, и когда они впечатывают друг-друга в землю, цепляются языками, терзают губы до крови. Когда Генри кусает острые плечи и Патрик сжимает его под тканью штанов. Честно говоря цепкие пальцы и горячий язык, Генри любит больше всего в жизни. Бубенчики звенят всё громче, Бауэрс снова начинает любить Рождество. Все идёт замечательно, Патрик продолжает жрать местный скот, но Генри это не волнует. — В горах сейчас мало дичи, а я голодный. Бауэрс ответ принимает. Он бы поступал также: кто не сожрал, того сожрали. Всё идёт, блядь, прекрасно пока не обрушивается лавиной из грязи и снега. До Рождества меньше недели, Вик и Белч тащат в бар, напиться и ползать. Генри пьёт меньше, чем обычно, но в голову бьет до истерического смеха. Он не помнит, почему прижимает рыжую девицу к себе, губы у неё сладкие, оставляют липкий след. Генри противно, от неё пахнет блевотным яблоком и руки, как у котёнка. Ему не нравится.

***

Мороз на щеках трезвит голову, Бауэрс ждёт, прислонившись к дереву. Патрик выходит тихо, стоит в тени, только красные огоньки светятся.  — Мерзко пахнешь. Он говорит с улыбкой, легко, почти добродушно. И это пугает, Патрик был совсем не домашним волком. Генри опускает взгляд, как провинившийся щенок, и в горле застревает удушающий ком. Патрик бы мог броситься, вспороть Бауэрсу грудину и сожрать сердце, но он цепляет его подбородок пальцами и целует мягко, всепрощающе. — Волки не злопамятные. Затем Патрик пропадает до самого Рождества, которое Генри ненавидит всё также. Отец как всегда пьёт и злится на сына за существование. Он бьет его кулаком в ухо, звенеть будет ещё дня два. Генри вылезает из окна, скатывается по снегу кубарём и бежит прочь, закрываясь алым капюшоном. Он пробирается сквозь деревья, идёт на ощупь, в лесу он ориентируется теперь, как в городе. Бауэрс не ищет Патрика, волчонок не сказал куда сваливает и когда вернётся, но увидеть его хотелось до боли под рёбрами. Сильно, чтобы впиться зубами и забыть обо всем. Как там говорят, ищите да обрящите? По снегу, будто краску разлили, густую и блестящую. Генри смотрит на девчонку, которую целовал в том баре, Беверли, кажется. У неё ядовито зелёные глаза распахнуты в ужасе, кожа на щеках посинела, от груди к животу кровавое месиво, Генри уверен, что у неё нет печени и лёгких, для волков это деликатес. Патрик сидит у её ног, увлечёно слизывая сироп со своих пальцев. У него всё лицо в крови, она спускается струйками вниз по телу. Генри не шевелится, лишь смотрит в глаза, горящие рубиновым. Они кажутся стеклянными, не живыми, неправильными.  — Привет, Генри, я соскучился. Есть покурить? Патрик улыбается, скалит кровавые зубы и смотрит совершенно влюблённо. — Да, конечно. У Бауэрса голос охрипший, звучит незнакомо. Он обходит Беверли кругом. Ноги, как палки, не гнутся совсем. Патрик кладёт ладони на холодные щёки, смотрит прямо в глаза, улыбается нежно-обезоруживающе и кладёт голову на чужое плечо. Бауэрс повторяет за ним, чёрные волосы пахнут смертью и хвоей, в небе кружатся первые рождественские снежинки. Генри закрывает глаза с мыслью, что красный капюшон не укроет от снега.