les champs elysees

      Во Франции даже пахнет по-особенному. Мика говорит, что так пахнет любовь, и он не может ей не верить. Потому что Мика, его любовь, его слабость номер один и его единственная надежда на хэппи-энд, никогда ему не врёт. Это аксиома. Ещё она каждое утро, просыпаясь на белых простынях просто до смешного огромной кровати (совсем как в фильмах про любовь), целует его нежно и тягуче, а потом хихикает, смотря прямо в глаза и, натянув на лицо самое счастливое его выражение, утверждает, что во Франции так вообще-то здороваются («Только ты ни с кем кроме меня не здоровайся, пожалуйста, хочу быть единственной»). Дайшо в ответ только громко чмокает её в нос и думает о том, что он, наверное, самый счастливый мужчина на свете, а это самый лучший отдых в его жизни, не меньше.       Наверное, так и есть. Ямака берёт его огромную ладонь с длинными пальцами и мозолями, которые всё никак не желают сходить даже после сотни уходовых средств, в свою маленькую аккуратную ладошку и тянет навстречу всему новому. Они посещают Лувр, и Мика наверное час проводит в толпе у Моны Лизы, а потом становится на цыпочки, прижимаясь к его боку всем своим телом, и заговорщицки шепчет:       — На самом деле она смотрит не на меня, а на тебя. И я ужасно ревную, потому что знаю, что у неё на уме.       Сугуру хохочет в голос, прижимая к себе самую потрясающую девушку на свете, и зарабатывает несколько осуждающих взглядов. Но ему так наплевать на всех этих людей. Для него не существует никого кроме той, что так и не отстраняется, согревая своим теплом всю его левую часть так хорошо, что, в конце концов, это тепло добирается до самого его сердца.       Они слушают днями напролёт какие-то французские песни, и в итоге эти дурацкие «елисейские поля» заедают, и он никак не может от них избавиться. Благодаря этому они выигрывают брелок на какой-то странной викторине, участвовать в которой опять вызывается Мика, потому что он правильно отвечает на вопрос о том, как зовут исполнителя и даже может эту самую песню напеть, правда с жутким акцентом, но Ямака утверждает, что он просто очаровательный. И Дайшо снова ей верит. Брелок они цепляют на связку ключей от дома, и теперь там болтается маленькая железная Триумфальная арка.       Однажды Мика вместо сна вытягивает его на прогулку по ночному Парижу. Они забредают куда-то, откуда даже с навигатором не очень понятно как выходить, и попадают под дождь, но, кажется, Ямаке всё равно, потому что она снимает свои босоножки, беря их в руки, и, совершенно счастливая, кружится, неизвестно каким образом не поскальзываясь на мокрой брусчатке. Сугуру смотрит на неё и против воли улыбается как дурак, а потом подхватывает её на руки и, подгоняемый звонким задорным смехом бежит по насквозь вымокшим улицам, забывая обо всём на свете, кроме хрупкого тонкого тела в своих собственных ладонях. Когда они, насквозь мокрые, заваливаются в какую-то неизвестную булочную, которая по неясным причинам до сих пор освещает своими окнами всю улицу, сонная официантка только улыбается и зевает, прежде чем успевает прикрыть рот рукой. Она ужасно говорит на английском (как и сам Дайшо), а он и Мика ни слова не знают по-французски, но никого это не заботит, и они пьют горячий чай с мягкими булочками, пока на улице не начинает светать.       Дайшо потом чихает весь оставшийся отпуск, но стоически делает вид, что всё в порядке. Когда они вернутся домой, он разболеется и сляжет на неделю, но это совсем другая история. Они всё так же просыпаются в этой до смешного огромной кровати и катаются по ней, щекоча и целуя друг друга, будто им лет по пятнадцать. По утрам они пьют кофе в небольшом кафе, которое находится прямо на территории отеля, и заказывают себе вечером в номер кучу азиатской еды, которая на самом деле совсем не похожа на то, что они обычно едят дома. Но с ней так хорошо смотреть кучу старых романтических комедий типа «Красотки», так что никто не жалуется. Они ходят в красивых светлых вещах и очень много фотографируются, так что вскоре у Сугуру вся галерея в телефоне забита фотографиями их двоих. Одна даже в итоге оказывается в Инстаграме, и когда Куроо оставляет под ней смайлик, выражающий отвращение, Мика тут же пишет ему в ответ: «если бы ты поменьше завидовал и побольше действовал, возможно, ты мог бы быть в романтических отношениях с тем, кто тебе нравится, и тратить время на него, а не на то, чтобы показаться крутым там, где тебя увидят только твои бывшие товарищи по команде и мама с двоюродной сестрой Сугуру». Это его девочка.       Его девочка заставляет Дайшо попробовать всю местную кухню, и к нему приходит понимание, что даже рамен из пакетиков кислотного цвета, который по вкусу больше напоминает перчёный пластик, нравится ему больше чем все эти изыски. Его девочка останавливается у каждого уличного музыканта, чтобы послушать, и почему-то у половины в репертуаре есть те самые «елисейские поля», что вообще ни разу не помогает его душевному равновесию. Но его девочка берёт Сугуру за руку и, лукаво сверкая глазами, спрашивает, не потанцует ли он с ней. Ну как ей можно отказать? Не то чтобы он когда-то умел особенно хорошо танцевать, но, по крайней мере, азы ему известны, и поэтому они аккуратно вальсируют, пока все остальные собравшиеся послушать глазеют. Пусть. Дайшо не собирается как мальчишка стесняться своих отношений. Если будет надо, он арендует самолёт и огромными буквами над Парижем напишет о том, как любит Мику Ямаку. А пока он прижимает её к себе и вальсирует под въевшуюся в мозг песню, в конце концов не выдерживая и наклоняясь к чужому уху, чтобы напеть. Его девочка хихикает и прижимается ближе, наступая своими маленькими аккуратными стопами прямо на его ботинки. Сугуру поддерживает игру, теперь нелепо выписывая ногами окружность, стараясь не спихнуть с них те, что в милых белых сандалиях умостились прямо поверх его. Наверное, они выглядят презабавно, но за спиной кто-то вздыхает умилённо, и тогда он не выдерживает, показушно чмокает Мику в лоб. Она только стреляет в него глазами, и, кажется, это выстрел на поражение.       Ямака улыбается ярко и солнечно, и от этой улыбки сердце заходится в груди, словно дикая птица, заточённая в клетку. Дайшо думает об этом и улыбается тоже, потому что. Все мы, по большому счёту птицы, только не желающие поверить в то, что можем летать. А он верит, у него два канареечных крыла за спиной, и у Мики тоже. Они две пташки, влюблённые и глупые. Перед ними небо, и позади них — тоже небо. Они две пташки, а потому в самом конце поездки он достаёт из кармана красную коробочку, пока самая прекрасная девушка в его жизни ест круассан и забывает стряхнуть крошки с верхней губы, так что они там так и остаются, и говорит наверное самую дурацкую фразу в его жизни:       — Не хочешь свить со мной гнёздышко?       Эта фраза так же оказывается самой счастливой, потому что она в ответ щурит свои карие глаза, улыбается и, выдержав драматическую паузу, наконец отвечает ему:       — Хочу.