Индиго

Порой, происходят странные совпадения, сочетание которых приводит к удивительным последствиям. Конечно, красочный закат над Йокогамой тут ни при чём, но не отметить его нельзя, точно. В такой обстановке в полном одиночестве, но, кажется, ничуть не расстроенный, сидел Дазай. Ну, правда, в паре домов от него что-то взрывалось, кажется, перестрелка масштабная была. Но это пустяки. Вот и Чуя так тоже думал. Он не видел смысла бежать из эпицентра взрывов, ведь это же Чуя. Ну что может случится с «богом» гравитации? Однако, руководство свыше настояло, чтобы этот самый божок хватал всю свою гравитацию под руку и отправлялся в здание Боевого Детективного Агентства. Почему? Что? Зачем? Всё, чем ему объяснили нелогичный приказ — близость нахождения агентства с местом битвы и опасность случайного подрыва. Официально, ВДА и Портовая Мафия оставались врагами, конечно. Но в данный момент в агентстве находился лишь один человек, тем более ближе всех приближённый к мафии и в случае чего готовый дать отпор. Однако и отпор никакой не требовался, Чуя должен был находиться в агентстве до конца перестрелок и аварийной ситуации в районе с согласия Фукудзавы-сана и Мори-доно. Самое интересное, никто так и не объяснил, почему «божок» гравитации не может просто сбежать, раз здесь так опасно. И чего это два руководителя враждующих организаций вдруг втайне от всех договорились между собой? Вот и отдыхал себе Дазаюшка от дел насущных под предлогом несделанных отчётов, пока весь состав детективчиков корпатился на задании, а вот Юкичи вообще неизвестно где шлялся. Ладно, если бы встреча какая-нибудь, так нет же, так и заявил, по личным причинам отлучается… Хотя причина просиживания штанов Дазая была не очень убедительна, свою лепту внёс кашель, сопровождающий его в последнее время. Хотя уговаривать остаться не приходилось: директор, как ни в чём ни бывало, оставляет здесь беднягу. Зато закат красивый. Тишь и гладь, за исключением оглушающих взрывов, была прервана залетевшим в окно Чуей. Пока коротышка пытался отдышаться после бега по стенам (что ж, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось…), Дазай что-то там возмущённо фыркал. Кажется, никто и не заметил, что он на полном серьёзе сидел со стаканом чая, выставив мизинец. Напомню, это был стакан. Вот здесь неловкое молчание было как раз кстати. Кто бы мог подумать, что этакая рыжая субстанция под звуки выстрелов ворвётся в комнату, да ещё и через окно, да ещё и прямо к забинтованным ногам. Что-то Дазай был слишком удивлён, но сделал вид, что так всё и должно быть. Да он всегда так делает. А вы правда думали, что он настолько умный и его ничего не удивляет? — Чуя? Ха, что это мы тут забыли, полторашка? — Вот надо было Дазаю выпендриться, чем бы дитя не тешилось… — Тебя забыл спросить. — Накинулся на Осаму портовая «тяв-тяв». В голосе читалось отвращение. — Поболтать забежал, рыжий? — Задорно и нагло восклицает скумбрия, но лучше бы эти двое молчали. Пустые разговоры, вынужденные ситуацией, не имели особого смысла и обстановку не разряжали. — Лентяй, я здесь по работе. — отвечал Чуя. — Не мешай! — Ну, работай… Это самое, Мори с директором постарались тебя сюда отправить? Не проще ли будет просто сбежать от той организации прочь? Кажется, название связано с какими-то воронами… — Всё ты знаешь. Зачем спрашивать тогда? В любом случае, я был вообще не в курсе твоего нахождения здесь. — Отрезал собеседник. Сейчас идея Дазая прикинуться дурачком была самой перспективной. Он невозмутимо встаёт с кресла, поднимается, плетётся к окошку под пристальные взгляды портового пса, становится на подоконник, расставляет руки в стороны и со словами «Ну и ладно, ты всё равно прервал мою попытку суицида», выкидывается из окна. — Какого чёрта… — Злобно, с досадой отвечает «божок» гравитации, только что затолкавший мумию обратно. — Значит, всё-таки ты рад меня видеть! — Отвечает Дазай. Он знал, что бывший напарник так просто ему умереть не даст, да и на его же глазах. Чуя что-то фыркал себе под нос, пока самоубийца, примостившись на подоконнике, бросил негромкое «Может, поговорим?», отбросив привычный саркастичный тон. Тут и фырканье резко прекратилось, и атмосфера совсем поменялась. В такой обстановке после «невыносимой» разлуки «Двойной чёрный» ещё не находились. — Не о чем мне с тобой разговаривать… — Накахара как будто что-то вспомнил, тут же обиделся и отвернулся от окна. Тут уж Бессердечный пёс пустился во вкус, очаровывая своей непоколебимостью: — Ты так резко всегда сбегаешь. Мы толком и не разговаривали эти 4 года… Накахара тоже растерял своей харизмы и с серьёзной миной стал сокращать дистанцию. Вот прям к лицу Осаму наклоняется, так что последний чуть не вываливается из окна, уже случайно. Напряжение растёт. Введённая в смятение скумбрия успевает даже чуть покраснеть от такой близости. Что-то бормочет… «Всё-таки не блефуешь» — задумчиво, будто до чего-то додумался, произносит Мистер Модная Шляпа. «Я тебя ненавижу. Всё так же сильно, как и раньше» — закончил Чуя. Дазай окончательно помрачнел.  — Честно говоря, я был рад тебя видеть отчасти. Думал, может, поговорим, ведь осталось столько недосказанности после случившегося… — В этот момент Дазай встаёт с подоконника и подходит с Чуе сзади. Заплетает косичку на растрёпанных рыжих волосах и перевязывает её кусочком бинтика, который он только что достал из кармана. Чуя так и не двигался, даже не повернулся. Даже не оттолкнул в привычной манере. Это означало, что шутить он не намерен. — Не о чем мне с тобой разговаривать… — Всё так же отговаривался Слизняк. Но в этот раз в его словах мелькнула дрожь, он потупил взгляд и стал выглядеть неуверенно и печально. Зная, что Дазай, занятый косичкой, не увидит его лица, позволил себе зажмуриться. После собственных слов Накахара почувствовал тягу на кончиках волос. Скумбрия снял бинт и косичка тут же расплелась. Голубые глаза всё так же смотрели в пол, чувствовали, но не видели удаляющихся шагов. Глухо книжки стучали друг о друга. Теперь они снова стоят на полке. — Ну… Я не могу никуда уйти, я здесь по приказу Мори. И если тебе действительно есть, что сказать… — Чуя как будто что-то вспомнил, как будто что-то очень печальное, так что казалось, что он вот-вот заплачет. Он всё также стоял спиной к окну, а сзади шарился Дазай у книжной полки. Слова эти звучали тихо, неуверенно, Мумия их пропустил. Пропустил, но как будто в ответ резко свалился на пол. Его одолел дикий приступ кашля, а изо рта вылетел нежный лепесток цвета индиго. Только Осаму успел его спрятать в заляпанный кровью платочек, Чуя понял, что что-то явно не так. Он обернулся и в ужасе таращился на Дазая, у которого от кашля стали неистово слезиться глаза. — А ты… не уходишь? — спросил Бессердечный пёс спустя несколько минут у рядом сидящего на коленках ошарашенного «бога» гравитации. Накахара покачал головой в знак отказа. — Передумал? — Отрицательный киков, — Выпить решил? — и снова кивок. — Что тогда рыжий алкоголик делает сейчас здесь? На слова Дазая кивнул уже сам Дазай от удара по правой щеке. Этот самый рыжий алкоголик как мог только отрицал и отгонял прочь все очевидные факты его пристрастия к выпивке. Он предпочитал считать себя гурманом, хорошо воспитанным и разбирающимся в вине молодым человеком. Потому у скумбрии и текла сейчас кровь из носа. Ответом стало недоумённое выражение лица бывшего напарника. Однако сразу после этого Чуя внезапно покраснел и смущённо погладил место удара с глухим «Прости». — Чу-у-у! Что я слышу?! Когда это мы в последний раз извинялись? 7 лет назад? Или 6? — Очевидно притворная реакция, чтобы разрядить обстановку. — Мне жаль…— Накахара повторил извинения. И покраснел уже Дазай. — Ш-шутка… что-ли.? — Теперь роль смущённой школьницы играли оба. — Я не шучу, придурок! Хватит дурачиться! Давно красный Чуя, возмутившись, злобно смотрел на Осаму. Он злился не столько на него, сколько на себя за то, что покраснел. Внезапно Самоубийца прижал к груди голову Накахары, потрепал по волосам в знак того, что дурачится он действительно перестал. Кажется, смущение бывшего напарника он понял. Умеет же прикинуться адекватом… — Я рад, что мы сможем поговорить. — Вся неловкость сошла не нет, чистые дружеские объятия. Только не для Чуи. А, может, и не только. — Значит, остаёшься? Пить будем? — Отстранившись, с улыбкой обратился Дазай. — Е…Естественно. — Отгоняя прочь смущение, мафиози ели выговорил фразу. Невозмутимый громким шумом выстрелов на окном, как будто так и надо, суицидник направился всё к тому же книжному шкафу. Отодвинул содержимое с верхней полки и… Вместо второго ряда книг была дверца. А за дверцей собственная коллекция Осаму Дазая, состоящая из алкогольных напитков. «Ого» — Послышалось где-то рядом.

* * *

Через какое-то время «Двойной чёрный» восседали в общежитии в комнате Скумбрии. Мебели было мало: два плетёных креселка, стеклянный столик, футон и раздвижной полупустной шкаф. Дома Дазай проводил меньше всего времени. Пришлось помещаться, на чём есть. — Фукудзава-сан вкурсе, что ты тут. Все сотрудники уехали на задание, можешь не волноваться, будут они не скоро… — Неловко бормочет владелец квартирки. Со временем речи двух молодых людей становились всё более свободными. Будучи совсем встельку, бывшие напарники перешли на серьёзные темы: — Знаешь причину моего ухода? — Без понятия. Ты и слова никому не сказал. — Не особенно чувственно, немного даже холодно отвечал собутыльник. — Кто бы в такой ситуации не молчал. Меня правила мафии не обходят стороной. Помирать со сломанной челюстью и дырками в груди желания нет. Я ушёл из-за Одасаку. Он сказал то, что мне было тогда нужно. То, что заставило меня сейчас быть здесь. — Дазай прерывается, чтобы налить себе вина. — Ода был моим другом, не подумай лишнего. При любых обстоятельства мне там оставаться больше не следовало. Я ненавижу мафию всей душой. Но есть в этой организации кое-что, без чего мне было, есть и будет, если будет, далеко не сладко. Даже если бы ты меня умудрился избить, накричал бы на меня, как это делал каждый день… Ты всё равно оставался бы мне дорог. Ты… Дазая одолевает дикий приступ кашля. Он падает с кресла, даже скорее скатывается с него, корячится на полу в агонии и слезах. Чуя, не зная, как ему помочь, только и сделал, что привстал и шокированно выглянул на мученика. Дазай успевает спрятать в платочке вылетевшие лепестки, и забирается обратно в кресло. — Чего ты вдруг кашлять так часто начал.? — Смятение. — Забудь. Не столь важно. — Отмахнулся парень. Презрительный взгляд голубых глаз. — Акутагава туберкулёзом заразил. — Тут же ляпнул Осаму. Понял, что сказал и покраснел. Последние солнечные лучи упали на красное от кашля и смущения лицо Скумбрии. Так красиво. У Чуи окончательно поехала крышка от йогурта. Пошатываясь, он попёрся к Дазаю и сел к нему на коленки, поворачиваясь лицом к самому же Дазаю. Последний покраснел ещё больше, до самых корней волос. — Коротышка, это домогательство. Н-не молчи! — Отмахивался некогда Бессердечный пёс, вжавшись в спинку кресла. Сейчас о бессердечности думать было некогда. Чуя притянул к себе самоубийцу за ворот и прямо в губы такой «Я скучал». — Ты мне вот так отвечать предлагаешь? Тебе тоже туберкулёза не хватает в жизни? — Знаете, сложно было держать самообладание в такой позе и на таком расстоянии от пьяной рыжей морды. Самое интересное, Чуя воспринимал алкоголь гораздо острее, а всё равно бухал. Чем не аристократ? — Давай заканчивать этот фарс и говорить начистоту. Мы слишком долго не виделись, ты как будто чего-то недоговариваешь… — Я тебя не волновал 4 года. Я мог умереть за это время слишком много раз, чем ты себе можешь представить. — С таким количеством бухла в организме, Дазай умудрялся держаться серьёзно и невозмутимо. Даже с милым рыжим мальчиком на коленках. — Дазай, ты…ты действительно придурок. В 15 лет было сложно не лгать. Хоть я и говорил, что мне на тебя плевать, однако за те три года я успел с тобой сроднится. Скумбрия кашлянул ещё один раз. Выпал ещё один лепесточек. Но на этот раз пьяный взор карих глаз его пропустил, в отличии от накахаровского: — Что это.? — Слушай, Чуя… — Начал было Дазай, не заметив выпавший лепесточек, не заметил даже, когда помутневшие голубые глазки стали рассматривать такой же как сами ярко-голубой листок индиго. Чуя сразу их узнал, он очень любил эти цветы. — Как это понимать? — Я что-то сожрал? —.Ага цветок. — Не знаю. Может я перебрал и решил, что нажравшись цветов умру. Чуя, забей, наверняка пустяк какой-нибудь. — Нервная отговорка. — Самая глупая отговорка… В обычной ситуации я бы не обратил на это внимания, но у меня плохое предчувствие… — Что-то бормочет прижавшийся к груди Осаму Слизняк. Мистер Модная Шляпа (и, кажется, уже слегка помятая) был настолько пьян, что только от одних снисходительных объятий временно успокоился и даже начал сопеть. — Слезешь с меня? — Неожиданно, Скумбрии вовсе не нравилось терпеть на себе даже такого милого мальчика: обнимашки он всё-таки не любит. Чуя хотел уже слезать, но кое-чево выпирало. Дазай бы заметил и сразу всё понял. Оказаться геем в глазах бывшего напарника и когда-то, возможно, будущим боссом самой Портовой Мафии? Да вы что, лучше помереть со сломанной челюстью и тремя дырками в груди. Вот и ляпнул.: — Н-нет. Дазай так хотел пропустить это мимо ушей. Но не смог и, сдерживая смех, пробормотал в плечо что-то похожее на “ Охох… как-то это по-гейски, Рыжик…» А что Рыжик? Сидит красный такой, значит, активно пытается думать, как бы это всё-таки слезть. — Уже поздно, да и ты пьян. Останешься. — Как будто обращаясь к ребёнку отвечал бывший мафиози. Он так умеет? Была ещё одна причина, по которой отвечал он кратко: горло отчаянно жгло, очень хотелось снова свалится в неистовом приступе кашля. — Это всё потому что слезать с тебя будет ещё более по-гейски. Ты меня этим своим гейством оскорбляешь. — Пьяные речи Портовой собачки было слушать невозможно, Дазай был слишком занят сдерживанием кашля. Получалось это плохо: начали слезится глаза. Весь вечер сегодня он был красный не только от смущения. — Я так полагаю, поэтому поспать со мной тебя не затруднит? — Насколько бы не было больно Самоубийце, он старался вести себя естественнее, добавлять излюбленный сарказм в свои речи. — Вот ты говоришь, тот, кто совершил зло, ждёт зла от других. Видимо, ты сам гей и ждёшь гейства от каждого встречного… — Бормотание бессмысленное какое-то. Пьяный Накахара всегда себя так вёл. В такие моменты он был ласковым, как котёнок. И только один человек в этой комнате понимал, что будет наутро. А на утро привычное хамство и хладнокровие. Холодное поведение, холодные глаза, цветы холодного индиго… Ледышка. А сейчас и не скажешь, да? — У меня просто один футон, ничего не подумай. — Без проблем… — Да и нет разницы, с каким мальчиком тебе вдремнуть. Не буду я тебя трогать, наивный. — Как же хорошо, что эти слова были услышаны только говорящим. Типа мужское молчание. — Кто первый в душ.? — Отчаянно пытался подгонять Слизняка Осаму. — Иди ты… После этого смущённый мафиози судорожно и очень осторожно, но тщетно пытался встать с Дазая так, чтобы ничего не было видно. Спойлер: квест был провален. — Окей. — И всё-таки Мумия жестоко наблюдал за потугами собутыльника. И всё-таки ему было сложно сдерживать смех.

* * *

Как и было договорено, Скумбрия ушёл в душ. Из ванной комнаты были слышны редкие приступы кашля, шумящей воды. Через минуты 3 после их прекращения пришёл в синей пижамке из штанишек и рубашки на размер больше, чем следовало. — У меня есть ещё одна пижама. Но… Я надел эту, потому что эта тебе будет ещё больше, чем для меня та, которая на мне… Но… Чуя за это время уже во всю разговаривал с пустой бутылкой… — А, что.? — «Невинный» мальчик очнулся. Притворно злой, но издающий смешки Дазай отобрал бутылку, сходил выкинул её и весь остальной мусор, да и приказал гостю помыться. «Я с тобой спать не смогу. Ты обычно довольно стойкий к алкоголю, но и он цветочками не пахнет…» — это форма лести, верно. — Вот что ты за человек, ик… Ругаю, ик … не нравится, проявляю, ик… чувства не нравится. Что тебе, ик … надо, чтоб ты принял меня? — Нет-нет, Чуя упорно продолжал болтать с пустой бутылкой. — О-ой всё, сейчас бредить начнёшь… Каждый раз такое случается! — Конечно, наутро всё повторится. С 15 лет в состоянии винного, обычного, опьянения Накахара проявлял чувства. Осаму был уверен, что не только к нему. Просто бухали они обычно наедине во времена Портовой мафии. Кстати, Дазай, превосходно скрывая своё чёртово гейство, взял пьяницу на руки и без смущения понёс в душ. — А ты, ик… слышал? — Ты бурчишь что-то невнятное. — Что у трезвого, ик… на языке, то, ик… у пьяного в голове… Ой, наоборот… Что сделал в ответ на это Суицидник? Зажмурился, быстро раздел Чую, не смотря на него, запихнул в душевую кабинку, закрыл дверь и включил воду. Правда, раздеть вышло не так быстро, как было написано. «Бог» гравитации, который сейчас ни разу не бог, сопротивлялся, хмурился, фыркал, точно ёжик. — Просто, как к стиральной машинке постирать… Из душевой кабинки послышалось глухое «А можно нежнее я тебе не…», но эти замечальные слова были прерваны: Мумия в пижамке цвета Индиго приоткрыл дверцу, закинул хозяйственное мыло и быстренько захлопнул. — Да-да-да… Кстати, мыло с нежным запахом лаванды! — Разве в таком состоянии хоть кто-нибудь различит, что это за мыло: для стирки трусов или Чуи? — Одежду тащи… Дазай любезно приподнёс такую же, как у себя пижамку, только карминового цвета, но на пару сотен размеров меньше. Вышел из ванной. Полторашка быстро и криво напялил на своё мокрое и распаренное тело свободную вещицу и вышел следом. Скумбрия отправился стелить футон, навёл порядок и расставил мебель, как было. После улёгся на этот самый единственный футон, Слизняк сел рядом. — Можешь ко мне прижаться, если не сгоришь от стыда. Да и ты маленький, поместишься. — Это вот такой ответ получил Чуя на молчаливый вопрос о том, почему это футон такой узкий. Дазай улыбнулся, но в лице как будто читалась незаметная лёгкая боль, к которой даже нельзя придраться. Так хорошо Бессердечный пёс что-то скрывал. — Если ты не против, то я проведу эту ночь в твоих объятьях… — Коль это была шутка, значит Чуя вышел на новый уровень самосознания вплоть до самокритичности в таком состоянии. Но, коль и нет… По комнате раздаётся приглушённый смех, а после обладатель этого чудного смеха обнимает бывшего напарника с неким сарказмом. — Мх…ты такой теплый… Рыжий собутыльник успел заснуть, поэтому снова пришлось заткнуть себя, прежде чем заржать. И только с виду это выглядело забавно, даже для Осаму. Но чувствовал он огорчение и жалость. И даже не только потому что после этого дня «Двойной чёрный» снова станут врагами, снова отдаляться. Что там отдаляться, когда по-настоящему они и не сближались… Возможно, это последний раз, когда они видятся. Memento mori, Дазай Осаму. Смерть, о которой только недавно он так грезил.

* * *

3:21

Тревожная обстановка. Дазая нет в постели. Нет, видимо, давно — она остыла. Из ванной виден тусклый свет, а оттуда доносятся еле сдерживаемые всхлипы и кашель. Неистовый кашель с чьим-то болючим скулением, подобно псу. Привстав с кровати, слегка протрезвевший, Чу огляделся. Тревожная обстановка нагнала и его. Он тут же подскочил, что-то пробормотал, а затем ринулся к той самой ванной комнате, порой врезаясь от спешки в стены: так он был взволнован. Дазай сидит в душевой комнате, даже лежит на холодной плитке. Вокруг цветы. Красивые цветы индиго. Вот только на цветах кровь. И некогда самоубийца, который пытается отдышаться, умываясь собственными слезами. «Дазай!» — только что и смог окликнуть мафиози. Сам же полуночник притворно разозлился, всё ещё лелея глупые надежды скрыть от Накахары причину кашля, стал сетовать:  — Блять! Проснулся! Рыжая тварь! Ты же… Б-бухой, обычно дрыхнешь как слон! — Переводит дыхание. Его голос звучал прерывисто, срывается на крик местами, дрожит. Кажется, слёзы были не только из-за кашля. — Уж извини, трезвею нынче быстро… — Бормочет в притворной полушутке, привычно выкинутой, но с шоком на глазах. Дазай переходит на серьёзный тон: «Ты не должен был этого видеть, Чуя. Я думал, что сегодня обойдётся без происшествий. Просто хотел посмотреть на тебя и провести с тобой время в последний раз. А ты проснулся! Падла…» — в горькой усмешке выдавливает Скумбрия. Он знал, что Чуя придёт, знал, что руководители двух враждующих организаций между собой далеко не враги, знал и о том, что они в курсе о его болезни. Он не мог предсказать поведение Чуи, но надеялся всё-таки провести с ним вечер. И вот, получилось, что называется. Сам же виновник торжества, полагаю, сел рядом, тяжело дыша, но в отличии от Скумбрии по причине волнения, от острых эмоций. — Д-д… Дазай, что это значит?.. Дазай пытается перевести дыхание. — И почему же ты решил, что я не должен ничего знать? — Голубые глаза уже изрядно намокли, но Осаму никак не хотел отвечать. Последний громко кашляет цветком. — Потому что ты меня ненавидишь… Сам же сказал. Я тебя бешу. Весь этот вечер только ложь. Мы оба это понимаем… — Ответ всё-таки прозвучал. Прозвучал и так ошарашил, ошарашил до сердечного приступа. От обиды, от ревности к кому-то, возможно, от жалости… От любви? — Нет, понимаешь лживость этого вечера здесь только ты. Для меня он был самым искренним из всех бывалых… — Накахара как только мог отрицал слова Бессердечного, на этот раз воистину, пса, мотал головой и лил напрасные слёзы. Зачем они сейчас? Всё и так понятно. А слёзы делают эту гнетущую обстановку ещё более гнетущей. — Дазай, тупица, ты важен мне… Дазай кашляет просто шматком крови без цветов. — Ты б-бухой. Ты бредишь, когда бухенький. С 16 лет. В адеквате ты совсем не такой. Твоим словам бесполезно верить сейчас, ведь потому что позже от них будет ещё больнее… — Чуть не плача, срывается на полукрик. Дазай встал, вытер слёзы, всё ещё проступающие, сделал вид, что ничего не сказал и с уставшим лицом, такими пустыми глазами и глухим голосом, эхом раздающемся по ванной комнате, проговорил: — Тебе же было тепло? Пойдём спать. Чуя был не согласен и схватился за край рубашки многострадального самоубийцы. Сам Д

***

***

***

***

***

***

азай стоять толком не мог: новый приступ кашля вновь посадил его на пол, у него текли слёзы. Осаму скорчился на полу у колен Накахары. — П-пошли… Спать. — плача, жмурясь от боли, сжимающий большую по размеру для Чуи пижаму карминового цвета. Вздыхает пару раз в попытках успокоится, стерпеть: «Тебе лучше бежать отсюда. Если ты так и будешь здесь сидеть, тоже цветочки выкашливать будешь… Дазай отключается. * * * — Дазай, скотина! Напугал… — Вытирает слезы Мистер Модная Шляпа, где бы его шляпа сейчас ни была, в ответ на внезапное пробуждение суицидника. Этот самый суицидник теперь лежал на футоне под взором ярких голубых глаз. Дазай встал, отдышался ещё чуть-чуть: — Слушай, Чуя. — Дазай?! — Ты думал, что я не вкурсе происходящего? Ты здесь только из-за меня, даже если ты об этом сам не знаешь. Но к твоему появлению здесь я рук не прикладывал. Это всё директор и Мори. Они в курсе. Они хотели меня спасти, наверное. Но, увы, цветочки полезли раньше, чем надо… Чуя, я умру. Это ханахаки. —…Идиот… Кто она?! Ну и-или он. неважно! Тебя ведь можно спасти, да?! Как ты умудрился влюбиться до беспамятства, ты же самоубийца! —…Я знаю, что для тебя я всего лишь бесячий бывший напарник. Даже тот, кого ты ненавидишь. Поэтому придётся помирать. У Дазая ещё один приступ кашля. — Стой, так это ты меня любишь что-ли.? В ответ Осаму лишь улыбнулся кровавым горьким оскалом. А Накахара снова прослезился. Как маленькая девочка. Самоубийца не дышит. И только тишина протискивалась сквозь ушную раковину и врезалась прямо в мозг, царапала черепную коробку изнутри, выла, тяготила. Неужели не проснётся? Когда-то так хотелось, чтобы он сдох. И ему тоже так хотелось. А сейчас? Минута, две, три. Нет, не дышит. Не подаёт признаков жизни. А на лице остатки всё того же окровавленного, зловещего оскала. Так умрёт жестокий убийца? Суицидника, годами ищущего способ, убьют цветы? — Я же тоже… Люблю тебя. Слышится тихий смех. Нервный смех? Как же та… Да нет, это не в рыжей макушке муки горестные. Это Дазай ржёт. Осаму прицепил кровавый цветочек в волосы заплаканному Накахаре. Вот так и лечится ханахаки.