Их день

Дофламинго просыпается от кошмара, глотая душный и вязкий летний воздух. Блуждает взглядом по комнате и не может сообразить, который час. Нити змеями шевелятся под кожей, беспокойные, готовые убивать, но за окном сменяется караул, и он понимает — полночь, и успокаивается. Тот самый день наступил. На Дресс Розе тихо, тихо в королевском дворце, тихо в его кабинете. Вслушиваясь в эту тишину, неприятную и томящую, Дофламинго сидит и смотрит на свои руки. Кажется, что если он засмеётся, звуки потонут, так и не родившись, сразу мёртвые и пустые. Нос забивает фантомный дым, вонючий, щиплющий, смешанный с запахом горящих перьев. Дёргает узнаванием и тоской, дёргает виски болью; очнувшись, Дофламинго выпрямляется в любимом, но сейчас отчего-то неудобном кресле, ищет бутылку. Вино стоит перед зеркалом напротив — и своё же отражение, тёмное и нечёткое, беспощадно к нему. Дофламинго ещё не стар и силён как никогда, морщинки у глаз и вокруг рта, яркие сеточки вен под кожей — сущие мелочи, возрастной мусор, не стоящий внимания. Но у его возлюбленной тени их нет. Время беспощадно для обоих, застыло оно или бежит стремглав кровью по венам жизни. Иногда это чужая кровь. Дофламинго усмехается сам себе и встаёт. Напиться можно вечером, а сейчас — поднять символически бокал. Но в дверях его настигнет клёкот звонка. Маленький ден-ден муши надрывается на столе, будит остальных, и Дофламинго злится. Он же просил! Все дела до или после. Вот какая мразь? — Я занят! — рычит он на улитку, и та испуганно жмётся к своим. Этот день — и ночь — только его. Если срочное, Требол сообщит. Но что может быть такого срочного, с чем его люди не справятся? Он им доверяет. Только впускать в этот день не видит смысла. Этот день — только его. Детка оставила ему подарок на подоконнике. Подхватив его, Дофламинго вываливается из окна и сразу цепляется нитями за крыши. Вид с них — лучше всего. Он должен показать возлюбленной тени свой город. Город, которой мог быть их. — Тебе бы понравилось. Тут всегда жарко, и люди сыты и счастливы. И много фруктов! Но ты бы всё равно подозревал всех и вся, и лез не в своё дело, — Дофламинго кривится. — Хорошо, что такого шанса у тебя нет. — И, помолчав, добавляет: — Плохо. Тебе бы тут понравилось? Он гуляет по острову всю ночь. А к рассвету приходит к восточному порту. Небо на горизонте светлеет, изрезанное тёмными рваными облаками, и чайки уже кружат в нём, выискивая еду. Чайки — и один альбатрос. — Привет, — говорит ему Дофламинго. — Ты без меня, конечно, не скучал, засранец такой, и я тоже не скучал. Но помню про наш день. Его возлюбленная тень расправляет огромные, белоснежные крылья и ныряет вниз. Выхватывает ярко-жёлтым клювом рыбёшку из воды. — Да, стоит поесть. — Дофламинго усаживается на каменный парапет, так толком и не остывший. Разворачивает салфетку — свежий сметанный пирог со сливами пахнет изумительно. Он долго искал компромисс, чтобы им обоим было вкусно. — За твоё здоровье, Корасон, — он откусывает от пирога и выдёргивает из бутылки пробку. — С днём рождения, Роси. Альбатрос кружит над ним, так и не решаясь склевать свой кусок. Так и не решаясь все эти годы.