Братские узы

— Ты тут ещё не околел от холода? — влез на узкий балкончик к нему Доффи, и к тесноте и кусачим поцелуя ветра прибавился запах вина, апельсинов — и ощущение человеческого тепла. Росинант невольно прижался к брату спиной, жалея об оставленной в гостинной шубе. Её так активно поливали водой, когда он загорелся, что влезать в неё обратно было бессмысленно. Но Росинант привык к шубе. Это было его оперенье. Без него оборачиваться злым нелюдимым Корасоном стало сложнее. Он развернулся, спрятал руки на спине Доффи, прижимая ледяные ладони к горячей коже под рубашкой. Доффи зашипел, громко и недовольно, но стряхивать руки не стал. Накинул на его плечи розовое чудовище. — Я тебе глинтвейн принёс. Пей. Вот обязательно было приказывать? Чёртов деспот. Росинант поморщился и, игнорируя кружку, упрямо курил в стену, уткнув подбородок в жёсткое плечо. Эти редкие приступы искренней заботы скорее вызывали в нем протест, чем благодарный трепет, как у остальных членов Семьи. Но он не пират и не подчинённый Доффи, на самом-то деле — напомнил себе Росинант. Всё правильно. Только вот по брату он иногда скучал. По узам, что были до рокового выстрела, ты помнишь те времена, Доффи? — Капризный, упрямый мальчишка. Всегда им был, — со вздохом потрепал его по голове Доффи, сбивая шапку набок. Кто бы говорил! Росинант поперхнулся дымом, пепел и искры посыпались на братца, и тот зацыкал, беззлобно ругаясь сквозь зубы. Пожаловался: — Буду твоим табаком вонять. Росинант пожал плечами. И хмуро прислушался, как Доффи вытащил из заднего кармана его джинс пачку сигарет, ловко выбил одну, закурил — и сунул ему, а себе прикурил новую. Неплохо. Даже порочно удобно, сказал бы он. — Надо детишкам устроить игру, — заявил Доффи, выдыхая сизый, вмиг исчезающий за порывами ветра дым. — Различат нас в темноте или нет, как думаешь? — и захихикал, следом и вовсе захохотал. — Представил, как Буйвол попутает Детку и Ло, если на волосы ему прицепить бант! Помнишь, Джора как-то завязала, такие, рыжие? Росинант послушно ухмыльнулся шутке. Доффи был счастлив и всем доволен, и не очень трезв. Ещё бы, встретился с Верго, полвечера всей старой гвардией вспоминали "юность" — и Доффи всё сетовал, что Росинанта с ними не было, когда они то и это. Как будто и вправду жалел. Как будто скучал — и искал эти годы своего брата. — Ну, хоть улиточным кодом поговори со мной, Роси! У нас же тоже есть что вспомнить? "Роси, мама зовёт нас обедать. Хватит тянуть раба за волосы. Что, ты зацепился за него манжетой? Неуклюжий растяпа!" Доффи часто его обзывал — и всегда защищал. Отнимал у него игрушки — и играл вместе с ним. Делил с ним крохи еды — и не воспринимал всерьёз. Пугал и требовал к себе внимания — и не… Резко защипало и в горле, и под веками. Сигареты и ветер его точно доканают. Лучше уж они. Под розовой шубой, под чужим опереньем, он не чувствовал себя защищённым, но и не чувствовал слабым — у Доффи не получится пробраться ему в голову. "Последние десять лет не помню. Проснулся в грязной больнице на острове О, можешь скататься, проверить. Жил, видимо, не очень, раз умею драться и столько шрамов завёл", — отвечал он на щекотливый вопрос “А где ты был все эти годы?”. Сэнгоку обо всем позаботился. Сэнгоку о нём всегда заботился. Это его семья, а не... "Нас сложно спутать. Но ты прав, воняет от тебя теперь мерзко. Шубу только выкинуть", отбил он пальцем по лопатке брата. — Только бы гадость сказать! И с этими словами Доффи поправил на них шубу естественно заботливым жестом. “Не мёрзни”. “Дурак, но свой”. “Люблю тебя, братик, хоть ты и грубишь”. Столько оттенков можно было прочитать в этом. Но не стоило. От задушевных разговоров и приступов ностальгии Росинант и сбежал сюда. От этих сожалений о годах разлуки ему было ни тепло ни холодно. Он хорошо помнил, где он и кто эти люди. Не люди. Но иногда раздражался от тонкой фальши, а иногда — думал, что будь он наивнее, мог бы купиться. Хорошее отношение к другим и заботу он всегда ценил. Сэнгоку и тётушка Цуру могли быть строгими, скупыми на эмоции и даже жесткими, но их тёплое отношение он ощущал во всём: по взглядам, в занудных напутствиях и объятьях, и даже в ругани. Доффи мог говорить сколько угодно о своей любви к Семье и об её сплочённости, но Росинант видел за словами только самолюбование, корысть, манипулирование и пустоту. Может, их миры настолько не пересекались, что он просто не мог увидеть? И лишь иногда. Как сейчас… Он слегка повернул голову, и Доффи, не сбиваясь со своего рассказа, прижался щекой к его виску. Мягкий изгиб рта завораживал — Доффи не скалился, не ухмылялся, он улыбался. Меж губ тлела сигарета, а кончик носа покраснел от ветра. Отхлебнув из его, сволочь, кружки, ему же принесённый глинтвейн, Доффи продолжил как ни в чём не бывало, словно Росинант был лучшим из слушателей. —…и вот представляешь, приводим мы к Пике девицу, предупреждаем про голос, а у этого дылды не встаёт — нажрался перед еблей какой-то самогонки, чтоб немного охрипнуть! Доффи говорил и говорил — и весь светился от довольства. Его семья, верные ему псы, его марионетки, его свита, те, кто пойдут за ним в ад и пожертвуют собой ради него… Что ты знаешь о настоящей любви и семье, раз сотворил себе такой эрзац? Раздражение и гнев неожиданно захлестнули Росинанта, и Доффи замолк. Долго смотрел на него, вывернув шею. И вдруг ласково заправил волосы над ухом Росинанта. — Но братец, родная кровь и плоть у меня только ты. Не подведи меня, Роси. "Не предавай”. “Не бросай"? Холодное и липкое моментально свернулось в желудке, и Росинант торопливо затянулся, пряча взгляд. На мгновение ему стало жалко того маленького мальчика, который отчаянно заигрался в любящую семью и так доверчив — преступно доверчив. И тут же напомнил себе — Доффи жесток. Он монстр, который пожрёт целые народы, если его не остановить. Если он сожрёт только Росинанта — не страшно. А он сожрёт, если узнает. Когда узнает. Он не простит — не умеет прощать; не поймёт — в мире важны только он и его желания; не заплачет — разве что обидится и расстроится ненадолго. Уж точно — разозлится. И забудет непутевого братца, как отца, как мать. Росинант улыбнулся — настоящей, не нарисованной улыбкой. Доффи тихо засмеялся в ответ. Люби меня братик, пока можешь. Пусть тебе тоже будет больно.