однажды в дождливый день

— Я не знал, что здесь есть храм. Гремит гром, когда Цзян Чэн отжимает рукава своего одеяния, вода, которую он выжимает, ударяется о землю так же громко, как и дождь, льющийся снаружи. Просто чудо, что крыша над его головой может выдержать такой ливень: теперь, когда Цзян Чэн внутри, он может только удивляться, как этот храм ещё не рухнул. С другой стороны, у него не то, чтобы много вариантов, где укрыться от дождя, так что он, вероятно, не должен так сильно ругать его. Нищие не выбирают. Монах в белом не выглядит оскорблённым и просто продолжает чистить апельсин. — Я не удивлён. Он очень старый. В наши дни сюда приходит не так много людей. Ни хрена. Цзян Чэн даже не потрудился скрыть насмешку. — Кому здесь вообще поклоняются? Заклинатели, вообще-то говоря, не чтят богов, они стремятся стать богами. Поэтому Цзян Чэн не так уж хорошо разбирается в том пантеоне, которому поклоняются юньмэнские простолюдины. Он смутно помнил легенды о боге, владеющем веером, который царствовал над водой… но как и многое другое Цзян Чэн уже забыл. И совсем не похоже, что теперь у него есть кто-то у кого можно было спросить. В конце концов, он единственный, кто выжил. — Не думаю, что ты их знаешь, — ответил монах. — Здесь поклоняются его Высочеству Наследному Принцу Сяньлэ и его супругу, Собирателю цветов под кровавым дождём. Хах. Женатой парочке значит? Счастливые сосунки. (Раскаты грома звучат как смех самой судьбы, ливень барабанит по крыше, как личное послание Небес к нему. — А ты? — Цзян Чэн слышит шёпот богов в завывании ветра. — У тебя не будет никого.) — Я никогда не слышал о таком месте, как Сяньлэ, не то что о их боге. — Этого государства давно уж нет, — кивает монах. Он медленно очищает дольку апельсина и подносит её ко рту. — Кажется теперь оно называется Илин? А может и нет. Боюсь, я плохо разбираюсь в названиях, — говорит он, и Цзян Чэн замирает. Конечно. Конечно Илин будет преследовать его всю дорогу до Юньмэна. Конечно. Этот человек никогда не оставит его. Не подозревая о или, возможно, не обращая внимания на растущий гнев Цзян Чэна, монах продолжил: — Что же касается Наследного Принца, его ещё называют Мусорным Божеством. Он бог мусора, — монах хихикает. — Бог всего сломанного и грязного, если угодно. …Ха. Ха! ХахаХАХАХАХАХАХА Монах смотрит на него как-то странно, со смесью удивления и беспокойства на лице. Что! Неужели так странно, что Цзян Чэн смеётся? Вокруг него гремит гром, почему бы не присоединиться к нему? Бог мусора и грязных вещей, сломанных и потерянных. Не удивительно, что в Юньмэне есть храм в его честь. Отстроить заново Пристань Лотоса, положить каждый кирпич на своё место — в конце концов, это ничего не меняет. Это всего лишь руины дома, едва залатанные кровью и гневом. Цзян Чэн не так далеко ушёл, чтобы не понимать насколько он сломан. — Ты… в порядке? — тихо спросил монах. Цзян Чэн качает головой. — Это не твоё дело, — говорит он с горечью. — Послушай мой совет, юноша. Найди себе работу получше. Ничего хорошего ты не дождёшься, почитая своих богов, — он обнажает зубы, если прищуриться, то стороны сойдёт за улыбку. — Смерть — единственный бог, который приходит, когда ты его зовёшь. Запомни это. Человек в белом медленно моргает. Хмурится. Скорее всего переваривая вопиющее богохульство, произнесённое в его собственном храме. Цзян Чэн не может заставить себя беспокоиться. В каком-то смысле он похож на тех, кому поклоняются простые люди. Разве молния не скользит по кончикам его пальцев? Разве он не может летать? Разве он не забывает о сне, обрушивая ад на монстров и людей? Ну и что если он обидит одного-двух монахов? Он прав. Боги никогда не отвечали. Им всегда было всё равно. Небеса заботятся только о своих близких. — Это не так, — отвечает монах в белом. Несомненно. Цзян Чэн удивлён, он ожидал в протесте куда больше гнева. Монах улыбается. Почему-то это кажется очень грустным. — Смерть тоже не приходит. Впервые за много лет Цзян Чэн ошеломлённо молчит. — Но, я полагаю, в каком-то смысле ты прав, мой друг из Юньмэн Цзян, — он продолжает, и тут до Цзян Чэна доходит: этот человек… понятия не имеет, что говорит с главой Юньмэн Цзян. Либо это так, либо он идиот совсем забывший о страхе. — Наследный Принц Сяньлэ и его супруг хорошие люди, но, в конце концов, они всего лишь два странника. Они не могут взвалить все эти молитвы на свои плечи. — … А как насчёт всех остальных богов, которым поклоняются? — Цзян Чэн удивлён тем, как он взбудоражен. Это всего лишь глупый трёп верующего. Он не должен позволять этим словам задеть его. — Они слишком заняты для нас? Неужели они стоят слишком высоко над нами, простыми людьми, чтобы соизволить помочь нам? От меня больше толка, чем от любого из них! Монах качает головой. — Нет. Это потому что все они мертвы. Эта фраза — как удар под дых. — Бог всего сломанного и грязного. Кому нужен такой бог? — Монах смеётся, смеётся и дождь эхом вторит ему, Цзян Чэна охватывает беспокойство. — Опустошите моря. Сравняйте горы. Вырежьте всё живое. Мусор будет всегда. Как бы вы ни старались, вы никогда не избавитесь от мусора. Он смотрит на Цзян Чэна, заглядывает ему в глаза. До этого Цзян Чэн считал его юношей. Теперь он не так уверен. Он никогда не слышал, чтобы кто-то такой юный попадал в объятия безумия. — Он — последний. Наследный Принц Сяньлэ. Знаешь, они смеялись надо мной? — У него тихий усталый смех. — Оказывается мусор переживает даже самые глубокие реки и самые высокие горы. Ни один бог не может ответить на твои молитвы, заклинатель. Небеса пусты, и мы сами себе боги. — Какого хрена, — озадаченно говорит Цзян Чэн. — Как это может быть — никого нет? Как не может быть другого бога? — Он думает о Баошань Саньжэнь, о горном воздухе в его лёгких — это то, что ждёт бессмертных? Смерть или скитания? — Ну, а ты бы им стал? Цзян Чэн моргает. Смущённый. — Что? — А ты бы им стал? Новым богом? Дождь снаружи оглушительный, почти такой же громкий, как стук сердца Цзян Чэна. — А, забудь об этом, — монах улыбается и кладёт апельсин на тарелку. — Это просто мой глупый мысленный эксперимент. Что-нибудь, чтобы занять свой ум во время вынужденного бездействия, понимаешь? Это не было похоже на шутку. — …да какого хрена с тобой не так? — Спрашивает Цзян Чэн с куда меньшим жаром, чем намеривался. — Зачем вообще спрашивать меня? Ты даже не знаешь, кто я! — Ха! Как будто кто-то мог выбрать его богом. Монах пожимает плечами. — Даже не знаю. Потому что ты здесь. Потому что ты потакаешь старику в его храме. — Ладно, Цзян Чэн не уверен, что этот человек молод, но он не может быть настолько стар. По крайней мере, не старше Цзян Чэна. А потом протягивает руку и делает то, чего Цзян Чэн никак не ожидал. Он дотрагивается до Цзян Чэна. — Может быть, потому что у тебя в крови война, — рука под его подбородком расслаблена, бесстрашная. Как будто этот человек разговаривал не с могущественным главой ордена с молнией и страхом на кончиках пальцев, а с другом. (Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то прикасался так к нему? Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то мог позволить себе быть таким небрежным с ним, с тех пор, как не съёживался при виде него?) — Или, может быть, — рука монаха спускается южнее, кончики пальцев касаются груди, прямо над сердцем (прямо над его ядром), — потому что кто-то там думает, что ты стоишь мира, и веришь ты в это или нет, но это что-то да значит. Монах поднимается всё ещё улыбаясь. — Вот что я тебе скажу. Когда ты умрёшь, я приду за тобой. И тогда ты расскажешь мне свой ответ на мой мысленный эксперимент, хорошо? Он надел бамбуковую шляпу и вышел из храма. Дождь тут же промочил его одежду, белая ткань прилипла к телу. — Береги себя, друг из Юньмэн Цзян! Можешь оставить себе апельсин. Прими как прощальный подарок! И вот так этот загадочный человек ускользает под дождём и исчезает из виду. — Какого хрена? — всё, что может сказать Цзян Чэн. Что ж. Так оно и было. Странная встреча. Он смотрит на апельсин на тарелке. Последним человеком, чистящим для него фрукты была… А-Цзе. Боже. Как же давно это было. Он едва может вспомнить. Медленно он берёт дольку, кладёт её на язык. Кисло. (Он всё равно всё съедает.)