Советские ангелы

Мимо Стива бегут люди. Оборванные, окровавленные, раненые, но бегут. Они так хотят жить. А он больше нет. Какой смысл во всем этом, какой смысл в этой войне, если Баки больше не вернется домой? Не улыбнется, не хлопнет по плечу, не сведет с ума одним лукавым взглядом всех девчонок Бруклина? Разве это честно, что все эти люди живы, а Баки нет? −Гроза, мы их не сдержим! Стив вздрагивает от чужого крика. Кто же знал, что на этой гидровской базе они нос к носу столкнутся с союзниками. С советским особым отрядом. −Сдержим! У командира советских громкий резкий голос. И совершенно чистый английский. А еще – это совсем молодая женщина с очень светлыми волосами. Стив очень хочет удивиться, но не может. Где-то, будто под самой землей, нарастает гул. База вот-вот рванет. А пленные все выходят и выходят. А гидровцы все палят и палят. А Стив даже не может сдвинуться с места, прикрывая отход освобожденных узников щитом. И всем собой. Он же, в конце концов, крепче, чем все они. Отряд советских засел почти в глубине базе, отстреливаясь из трофейного оружия. Если они не уйдут сейчас, то не уйдут уже никогда. Стив все-таки прорывается сквозь мутную пелену холодного безразличия и кричит: −Сейчас рванет!

***

Асса зло сжимает зубы, выглядывает из-за оплавленной железной двери и тут же прячется назад. Проклятые фашисты. Нет бы бежать вместе со всеми с обреченной базы, а они стреляют, как заведенные. −Сейчас рванет! – кричит в отдалении Капитан Америка. Асса и сама слышит этот гул. Гудит пол, гудят стены. Сам воздух, кажется, предупреждает, что надо выбираться. Только подопытные все еще выходят. Великий Ленин, да сюда половину Дахау согнали, не иначе. Медлить больше нельзя. −Отряд! – зовет Асса. – Уходите! У-хо-ди-те! Из-за соседнего укрытия, некогда бывшего средних размеров цистерной, высовывается закопченное лицо Грома. Ослепительно сверкает белая полоска зубов. Синий луч проносится совсем рядом, но Гром успевает нырнуть обратно и говорит негромко, прекрасно зная, что командир его слышит: −Совсем сдурела, Гроза? Чтобы бойцы бросали командира? Не было еще такого в Красной Армии. И сегодня не будет. Рядом с Громом мелькает такая же чумазая физиономия Нептуна. Он корчит командиру выразительную рожу и качает головой. Говорит он тоже совсем негромко: −И в русской армии не было. −Умрем же! Все вместе! – орет на них Асса, все еще лелея слабую надежду. −Именно. – это говорит уже Ястреб, которого Грозе из ее угла не видно. – Вместе. −Вместе! – голос у Енота срывается от усилия, но все-таки не дрожит. Гул все нарастает. Асса оборачивается и кричит застывшему сбоку от бывших дверей Капитану Америке: −Не жди нас! Уходи! Уходи!

***

У советского командира разодраны в кровь щека и угол рта. Белые волосы потемнели. Но голос… И глаза… Стив ненавидит себя, когда отдает команду Ревущим. −Уходим! И прикрывает щитом оказавшегося ближе всех к нему Мориту. Кто-то из советских, уже не боясь задеть узников, швыряет гранату. Грохает так, что потолок трясется. Плотность огня на несколько секунд ослабевает. На несколько спасительных секунд. А потом Стив слышит…

***

−Вставай, проклятьем заклейменный! Асса поднимается в полный рост, вскидывает автомат и бросается вперед. Туда, где носится синими вспышками смерть. − Весь мир голодных и рабов! Гром, ее помощник, ее правая рука, ее опора, поднимается следом и бросается за своим командиром. Как всегда делал с самого 41-го. Не сомневаясь, не труся, не думая. −Кипит наш разум возмущенный! Нептун, ее умница, ее гордость. Милый интеллигентный Нептун. Проклятая война, которая заставила тебя взять в руки автомат. −И в смертный бой вести готов! Ястреб и Енот. Милые неразлучники. Неужели и вам сегодня помирать? Всем им сегодня помирать. На глаза больше не падает привычная красная пелена. Напротив, все до предела чисто и четко. И черные фигуры с угловатыми автоматами. И раскинувшие щупальца спруты. И дрожь земли. А потом мир тонет в море огня. Асса не успевает даже подумать. Она просто летит на крыльях гордости за ребят. И самой чистой, самой искренней любви к ним. Разве этого мало? Этого уже много.

***

−Они погибли. – потрясенно шепчет Дернье. – Они просто встали и пошли на смерть. Стив с трудом кивает, даже не пытаясь прогнать из памяти жуткую картину. Как один за другим советские солдаты встали из своих укрытий. И бросились вперед. Не медля, не пригибаясь. Будто так и надо. Будто каждый день ходили в лапы смерти. −Что они такое кричали? – Дум-Дум дергает себя за обвисший ус. −Интернационал. – тихо говорит один из пленников с желтой звездой Давида на груди. – Они кричали Интернационал. Стив проводит рукой по лицу и что есть силы сжимает зубы.

***

−Разрешите доложить. Диверсионно-разведывательный отряд особого назначения «Южный гром» прибыл в ваше распоряжение. Последнее задание выполнено полностью и успешно. Боевые потери: пять человек личного состава, включая командира. Докладывает командир отряда полковник государственной безопасности Асса Иосифовна Леденёва. Ждем дальнейших распоряжений… Товарищ бог. И то, что наверно должно быть кем-то вроде бога, смотрит на Ассу странно знакомыми темно-карими глазами. −Спасибо за службу, товарищи. А насчет распоряжений. Есть для вас кое-что. Кое-что есть…

***

Мелитон попадает ногой в дыру в полу, оставленную каким-то мелким снарядом, и чуть не падает. Даже почти слышит, как хрустит застрявшая в дыре щиколотка. Вот только он не падает. Чья-то сильная рука хватает за ворот гимнастерки, приподнимает над полом, помогая вызволить ногу, и ставит обратно. Кантария хватает ртом воздух и почти с ужасом смотрит на того, кто его только что спас. Девушка в гимнастерке слабо светится в потемках разрушенного Рейхстага, словно привидение. Но привидения не умеют вытаскивать живых из дыр в полу. Или умеют? Рядом тихо ахает Егоров. Девушка хулигански улыбается и говорит по-русски: −В таких потемках вы не то, что ход на крышу, вы друг друга не найдете. Идем, проведу. Мелитон переглядывается с Михаилом. И Берест, как назло, сгинул где-то в этой тьме. А девушка уже смеется, показывая белые зубы. На ее гимнастерке поблескивает орден Красного Знамени. −Не робей, воробей. Мы своих не бросаем. Идем. И бежит куда-то влево, совсем по-человечески бежит, высоко поднимая ноги. Попутно выдергивает из какого-то темного угла помятого лейтенанта Береста. Тому крепко досталось, но держится он бодро. Даже почти не таращится на светящуюся девушку. Лестница попадает под ноги почти необъяснимым образом. Мелитон снова спотыкается, но ловит его в этот раз уже Егоров. Девушка поднимает люк, вылезает наружу и протягивает ему, Кантария, руку. Узкую теплую руку. Неожиданно сильную для девицы. Ночной Берлин светится близкими взрывами. Чудовищным громом рявкают танки. Мелитон даже замирает на мгновение, завороженный. Мимо щеки со свистом проносится что-то вроде осколка. Девушка взмахивает рукой, и осколок вязнет в воздухе, будто в киселе. Кантария уже не хочет ничему удивляться. Они втроем, он, Егоров и Берест, берутся за теплое отполированное древко Знамени. Девица делает шаг в сторону и словно растворяется в темноте. Ветер развевает алое полотнище.

***

−На месте стой, раз-два. Иван послушно замирает, так и не поставив ногу на мост. И только потом встряхивает головой и торопливо оглядывается. Кто мог ему скомандовать, если рядом никого нет? Или есть? Верхом на перилах моста сидит молодой чернявый парень в залихватски сдвинутой набок фуражке. Жует травинку и смотрит лукаво-лукаво, будто секрет какой знает. Не нравится этот парень сержанту Ивану Трофимову. −Ты еще кто такой? На парне ладная чистая гимнастерка, туго стянутая в талии ремнем с начищенной пряжкой. Вот только война уже четыре года как закончилась… −Кто надо, паря. – улыбается он и перекатывает травинку в другой уголок красивых, по-девичьи пухлых губ. – Ты лучше под мосток загляни. Кое-что интересное найдешь. А как найдешь, загляни еще в хату к Семену Игнатову. Да не просто в хату, а в подпол. А в подполе за полки с банками. Тоже кое-что интересное найдешь. Понял, паря? Иван даже ответить не успевает. Парень просто растворяется, словно и не было его никогда. Сержант глазами хлопает, озирается. Хмуро глядит на недалекий облезлый купол церковки. И все-таки лезет на берег, заглядывая под доски мостка. Там аккуратно прикреплена бомба. Еще три таких же отыскиваются в хате у Игнатова. Аккурат за полкой с банками.

***

Женя испуганно сжимается в углу подвала. Ноет простреленное плечо, дергает болью ушибленный бок. Темно, хоть глаз выколи. А вот с рассветом и выколют. И уши отрежут. И еще что-нибудь. Хорошо, если сразу сознание уйдет. Душманы, сволочи, на пытки горазды. По щекам текут обжигающе горячие слезы. Господи, как не хочется умирать. Здесь, в этом вонючем подвале, на каких-то задворках Афганистана. Жить-то как хочется. Еще разок Машу увидеть… Сказать ей… Господи, чего ж раньше-то не сказал? А теперь она и не узнает никогда, как сильно любил ее Женька Сидоров. Маша-Маша… Говорят… Что-то наверху говорят. Знать бы еще что. Или не знать. И так все ясно. −Они спорят, кто тебя будет охранять. – шепчет во тьме чужой голос. По-русски шепчет. Женя вскидывается, открывает глаза и таращится на незнакомого парня, которого мгновением раньше в этом подвале не было. Парень улыбается, откидывает с глаз светлый вихор. Странный парень. Мало того, что взялся из ниоткуда, так еще и одет странно. Такие гимнастерки в 40-е носили. И светится… Мать честная, почему он светится? Парень улыбается еще шире и делает знак молчать. А сам говорит негромко: −Они решили, что ты слишком слаб, чтобы бежать. Сейчас спать завалятся, и ты сбежишь. Я помогу. Ты только не бойся меня. Не бойся, Женя, увидишь еще свою Машу. Женя как-то сразу успокаивается. Вот оно что. Предсмертный бред подкрался. Пусть так. Это даже не страшно. У бреда очень теплые сильные руки. Которые поднимают, ведут прочь. Куда-то далеко-далеко, через тихую ночную пустыню. А вот у сержанта Гараева рука тяжелая. Первый подзатыльник прилетает за дурное геройство, второй за потерянный автомат. А потом сержант сгребает его в медвежьи объятья, обзывает сукиным сыном и вслух радуется, что еще не успел отправить похоронку. И гонит ефрейтора Петренко за носилками в медсанчасть. Парень из подвала улыбается напоследок и медленно тает в предрассветной дымке.

***

Горючее кончилось еще десять минут назад. Но самолет все летит. Беззвучно. Не работают моторы. Молчит электроника. А самолет летит, будто кто-то держит его на огромной ладони. Ефим медленно стягивает с головы шлем. Глубоко вдыхает через систему безвкусный воздух. Почему, черт возьми, истребитель летит? Снижается. Плавно и осторожно, будто за штурвалом новичок. Но он не может снижаться. Он должен падать. Из плотной пелены облаков выступают постройки аэродрома. Черной лентой уходит вдаль взлетка. Корпус вздрагивает, когда выходят шасси. Электроника все еще молчит. Земля все ближе и ближе. Удар. Легкий привычный удар, когда самолет касается полосы. И замирает. Ефим расширенными глазами смотрит, как с той стороны кабины появляется парень в зеленой гимнастерке. Подмигивает ему, козыряет двумя пальцами и пропадает.

***

Дорога завалена камнями так основательно, что не разгребешь и трактором. А хотя какой трактор в этих чертовых горах? Лейтенант Владимиров в сердцах пинает камушек и оборачивается к своей поредевшей роте. Лица у ребят черные от усталости. А теперь еще и от понимания. Из окружения им не выйти. Так и придется помирать тут, на этой кривой горной дороге, как в мышеловке. Из толпы высовывается невысокий худощавый боец, и Александр давится вопросом. Одет боец очень странно. В одну летнюю гимнастерку и галифе, да еще и старого, очень старого образца. Улыбается коротко и тут же серьезно кивает на завал: −Это не беда, товарищ лейтенант. Знаю я тут одну тропку. Проведу. −Ты еще откуда взялся? – спрашивает кто-то из роты. Боец даже не смотрит на людей. Он смотрит только на Александра. И глаза у него очень странные. Слишком, слишком старые для молодого смуглого лица. −Мне за тобой присмотреть велел мой командир. А моему командиру – твой дедушка. Полковник Михаил Алексеевич Владимиров. Не робей, товарищ лейтенант. Я проведу. Александр оглядывается на завал, потом на молчаливую роту. Прислушивается к недалеким выстрелам и решительно кивает. Обещанная тропка выводит прямо к подножью горы, как раз в тыл к рыщущей по пятам группе боевиков. Александр тщательно пересчитывает оставшиеся патроны, а странный парень, подмигнув, исчезает прямо в воздухе. Патронов странным образом становится в два раза больше.

***

Стив крепче сжимает зубы. Смотрит на холеное довольное лицо Пирса. Потом на мерзкую, будто вываренную, морду Красного Черепа. И только потом в пустые безразличные глаза Баки. Наташа рядом со свистом втягивает воздух. Переступает с ноги на ногу Сэм. Пирс медленно вальяжно проходится по кабинету на самом верху Трискелиона. Смотрит в панорамное окно и хлопает в ладоши. Из стены тут же выезжает столик с бутылкой виски, стаканом и вазой со льдом. −Знаете, Капитан, это отличное место, чтобы из первых рядов понаблюдать за стартом «Озарения». Стив очень старается не слушать его. А Баки все стоит, как истукан. Господи, неужели там, за этими родными серыми глазами, больше не осталось ничего от Баки? Безразличие накатывает такой привычной волной. Как же больно терять Баки снова. Три хелликэрриера над Вашингтоном сами собой отходят на второй план. Как тогда, в 44-м, отошли узники Гидры. Господи, да что же это? −Баки. – тихо зовет Стив. – Баки, пожалуйста. Череп смеется хорошо знакомым лязгающим смехом. −Не трудись, Капитан. У него лицо твоего друга. И больше ничего. Пирс кидает взгляд на часы. Секундная стрелка приближается к полудню. −Ну вот и все. – удовлетворенно улыбается Александр, отпивая виски. – Что?.. Стрелка замирает, не дойдя одного деления, одной секунды, до полудня. Пирс кидает взгляд на собственный верный Ролекс. Швейцарские часы тоже стоят. Наташа украдкой косится на собственные. 11:59. −Время подождет. – негромко говорит кто-то незримый звонким женским голосом. −Командир, время не может ждать. – возражает первому голосу второй, мужской. По кабинету серебряными монетами рассыпается переливчатый смех. Воздух словно сгущается. И Стив видит… Глухо ахает Сэм. Они стоят клином, совсем как Ревущие на музейном постере. В зеленой советской форме, со сверкающими ремнями портупей. Словно сами – музейные экспонаты. В середине девушка с белыми волосами. По обе руки от нее четверо бойцов со старыми советскими автоматами в руках. Череп морщится, будто хлебнул кислого. Пирс отшатывается. Только у Баки в лице не двигается ни единый мускул. Стив с трудом вдыхает. Слишком много вдруг становится воздуха. −Вы же… Погибли. Девушка легко поводит плечом. Вспыхивают золотом звезды на погоне. −Ну и что? Из армии-то нас никто не уволил. Карие глаза щурятся на Черепа, словно прицел снайперской винтовки. −Живучая ты тварь, все-таки. – усмехается девушка. Череп скалится в ответ. −Да и ты тоже. Белая Смерть. Значит, не врут байки. «Южный гром» оказался… Бессмертным? Улыбка девушки тоже превращается в оскал. −Все еще хуже, черепушка ты горелая. Мы уже умерли. Их лица на мгновение идут рябью, открывая взору сожженную кожу, оскаленные зубы, мутные слепые глаза. Наташа взвизгивает, и все прекращается. Стив очень хорошо ее понимает. Теперь эти пятеро кажутся даже страшнее Черепа. Тонкая женская рука ложится на рукоять висящего на боку клинка и тянет его из ножен. Вспыхивает на свету узкое чуть изогнутое лезвие. А потом отряд кидается на Черепа, словно стая хищных птиц. Наташа вытаскивает невесть откуда одну из своих электрических штучек и бросает ее в Пирса. Старик охает, дергается, когда его шарахает током, и валится на пол, содрогаясь в конвульсиях. Стив с Сэмом бросаются было к Баки, но тот стоит неподвижно и смотрит даже не перед собой, а совсем в никуда. −Бак! Баки! Стив гладит его по плечам, худым заросшим щекам. Баки не реагирует. −Эй, приятель. – Сэм осторожно хлопает Баки по затянутому в кожаный рукав живому предплечью. Ничего. А потом мимо ноги Стива катится что-то красное. Он не сразу осознает, что это – отрубленная голова Шмидта. Беловолосая девушка убирает в ножны совершенно чистый клинок, окидывает взглядом кабинет и кивает своим бойцам. Улыбается Наташе. −Время служит, но для нас не существует. И щелкает пальцами. Стрелки настенных часов послушно оживают. −Вы все-таки есть. – шепчет Нат, и Стиву чудятся слезы в ее голосе. Командир откидывает с лица белую прядь. −Мы всегда есть, Наталья. – и напевает красивым поставленным голосом по-русски. – Если снова над миром грянет гром, небо вспыхнет огнем, вы нам только шепните… −Мы на помощь придем. – договаривает за нее Наташа. Девушка кивает, а потом оборачивается на Стива и хмурится. −Так дело не пойдет. Шаги у нее нечеловеческие. Слишком тихие и быстрые. Она вмиг оказывается рядом с Баки. Отводит с его лица волосы, открывая виски. С ужасными толстыми рубцами на них. Сокрушенно качает головой, кривя тонкие губы. А потом узкие ладони ложатся Баки на виски, а эти губы прижимаются ко лбу. Всего на миг. Девушка отстраняется, пятится и машет рукой отряду. Бойцы исчезают прямо там, где стояли. Последней пропадает беловолосая командир. Улыбается она напоследок вполне по-человечески. Баки вздрагивает всем телом и смотрит на Стива растерянными голубыми глазами. −Мелкий? И Стив чувствует, как с плеч рушится что-то размером с Эмпайр-Стейт-Билдинг. Или Башню Старка.