Танец медленной смерти.

Шинобу терпеть не может глицинию. Кажется, она насквозь пропахла этим противно-сладким ароматом, он впитался в неё. Теперь это — её часть, каждый цветок на хрупком теле, каждый миллиметр её слабой души полностью принадлежит глицинии. Она пожирает её мысли — медленно, мучительно, ужасно. Шинобу хрипит, пытается выкашлять противный цветок, но он уже застрял глубоко в лёгких. Вряд ли от него можно избавиться. Остаётся лишь принять сомнительную истину. Шинобу смертельно больна. Больна с момента, как умерла старшая сестра. Девушка помнит, как держала её руку, пыталась высчитать пульс, уверить себя, что это всё неправда. У Канаэ было такое умиротворенное лицо, она умирала… Прекрасно. Шинобу хотелось бы запечатлеть каждый момент, последний момент для её сестры. Больна с момента, как решила принимать этот ненавистный яд в такой дозе, чтобы не успеть умереть самой раньше положенного срока. А срок, кстати говоря, она сама себе и поставила. Шинобу вновь кашляет кровью, тянется на полку за травами — они облегчат ей боль. Болеть ханахаки, оставаться на месте Столпа Насекомого, быть одержимой местью за нээ-сан — нестерпимо болезненно. Совмещать всё это — невыносимо. Но Шинобу ещё держится. Вроде. Доума смотрит на неё, как на игрушку в своих руках. Бабочка, что попала к пауку в сети, запуталась в ненавистной паутине, до последнего будет пытаться вырваться, взмахнуть крыльями хоть раз — самый последний. Но у Доумы на лице улыбка, в душе — пустота, сейчас смешанная с настоящими эмоциями. Он ведь не проявлял их… Никогда. Наивно было с её стороны надеяться на что-то большее, чем на садистический смех. Его руки плавно скользят по её талии, хаори, насквозь пропитавшемуся кровь. Шинобу не знает, почему её движения такие скованные, слабые. Она кашляет кровью, пытается вырваться, но всё равно на периферии сознания понимает. Она обречена. — Подарите мне танец, Доума? — спрашивает она со своей фальшивой улыбкой. Правда, тут же поправляет: — последней танец. — Разве я могу отказаться от такой возможности? — восклицает Доума, беря её руки в свои и смотря в фиолетовые, бездонные, пустые глаза, — почему именно танец, Шинобу-тян? Шинобу хочет ответить, но молчит, глядя в радужные глаза. Хочет ответить, что мечтала родиться принцессой огромного королевства в другом мире, каждый день ходить на балы, кружиться в элегантном танце с кавалерами и не подпускать никого из них близко к сердцу. Хочет ответить, что её мечта была обречена, как и она сама. — Вот как? — Доума, кажется, грустно улыбается — Шинобу плохо разбирается в эмоциях демонов, — тогда разрешите мне подарить Вам танец медленной смерти? Улыбка на бледном лице Шинобу искривляется, а после и вовсе пропадает. Доума берёт её за талию, ведя в танце, а Кочо наконец может погрузиться в свои несбыточные мечты. Никаких демонов не было и нет. Сестра жива, смотрит на неё, только её не видно в толпе. Доума — не демон, который убил Канаэ и кучу других, невинных девушек, а очередной принц очередного королевства, который, наивный, решил завоевать её сердце. Они сейчас не в лесу, не сражаются, а просто вальсируют в кромешной тьме. Доума кусает её плечо, как вампиры делают в книгах, обозначая привязанность. Или нет. Шинобу не разбирается в их символике. — Прощай, милая Шинобу-тян. — Наш последний танец был прекрасен. Он убивает её. Медленно. Мучительно. Но Шинобу почему-то не больно. Она ловит себя на мысли, что если умирать, то от его рук, а не от чьих-нибудь ещё. Она отомстила за сестру. Она счастлива. Но почему по щеке катится едва заметная слеза?