Лихорадка

      … Его опять сжигает лихорадка. Тело горит, и разум плавится. Он из последних сил цепляется за сознание, наблюдая за Клэр, хлопочущей над ним. В её глазах искренне участие. Ни капли презрения, несмотря на то, что он ей наговори ранее. Ни капли отвращения, несмотря на признание в том, что он влюблен в её мужа! Её уверенные руки всё так же легки. В её голосе — ласковые, материнские нотки. Она вливает в него микстуры и отвары, обтирает горящее тело уксусом. А когда его начинает морозить так, что он едва не ломает зубы — укутывает в одеяла и шкуры и, презрев любые нормы морали, сбрасывает с себя платье, остается в белой плотной рубашке до щиколоток и укладывается рядом, прижимает к горячему телу, узкими ладонями стирая холодный пот с высокого лба. Обручальное кольцо жжет ему кожу.       Джон пытается возражать, Джон пытается вырваться из объятий, вот только у этой женщины очень сильные руки. Или это он так слаб?       — Всё будет хорошо, парень, — уверенно говорит миссис Фрейзер, укладывая его голову себе на плечо, подтягивая одеяла выше, — Просто температура слишком быстро упала. Так бывает. Завтра тебе будет гораздо лучше. Знаешь, как говорят — темнее всего перед рассветом, с болезнями тоже самое. Должно стать хуже, чтобы стало лучше. А теперь — спи. И верь мне, я — лекарь.       И он верит. И проваливается в сон, как в перину. Или в сугроб, как тогда, когда Вилли было 10, они жили неподалеку от Лондона и зимой неделю не могли выбраться из поместья, потому что замело все дороги. Зато Джон целую неделю провел с сыном.       Грею снится Джейми. Грею снится Гектор, и Изабель, и родители. И снова Джейми, пленник и конюх — разбитый, потерянный, изнывающий от боли по утерянной жене, но не утративший чувства юмора и умения наслаждаться маленькими радостями, будь то еда, бокал хорошего виски или партия в шахматы с интересным противником. Джону снится Клэр…       И вновь — все те, кто ушел из жизни. Во сне он зовет их, продираясь сквозь колючий кустарник, но они так быстро исчезают вдали, что остаётся только падать на колени и плакать…       И вот Джон опять губернатор Ямайки. К нему подходит Джейми, почти не изменившийся с их последней встречи. Расфранченный, в парике, скрывающем роскошную рыжую шевелюру. Красивый. Улыбающийся. Сбросивший с плеч какой-то невероятный груз.       — Ваша светлость! Хочу представить Вам мою жену… Клэр, — и в том как многозначительно и почти благоговейно это имя звучит из его уст, Джон понимает, что эта женщина не тёзка его покойной жены. Это и есть та самая целительница Клэр, которую без слёз оплакивал Фрейзер все годы после Каллодена.       Она красива, под стать мужу, высокая, изящная. Каштановые волосы, гладкая светлая кожа. Если бы не седина в темных волосах, Джон готов был бы поклясться, что она его ровесница, если не младше…       У Клэр Фрейзер очаровательная улыбка, приятный голос с едва уловимым, непонятным акцентом и синие глаза, по цвету сравнимые с сапфиром, что шотландец когда-то отдал ему.       У Клэр Фрейзер в изящных ладонях сердце Джейми. У неё его душа. И во сне Джон Грей говорит ей об этом. И о том, что завидует. И о том, что рад. И повторяет свои слова об удовлетворенности на её лице, лишенном возраста. И много чего ещё говорит, злого, горького. И восхищенного (о, женщины ему тоже нравятся). И снова плачет. Отчаянно, горестно, надрывно. И сквозь сон слышит её шепот:       — Я всё понимаю, милый. Всё-всё понимаю…       Тонкие пальцы зарываются в распущенные волосы, массируют голову и шею, прогоняют головную боль. Грей неловко заглядывает в синие глаза, снизу вверх. В них на самом деле понимание. И нежность. И принятие. И сочувствие.       — Фрейзеров невозможно не любить, — мягко улыбается женщина, забывая о том, что тоже носит эту фамилию…