Подари мне смирение

Смирение — нравственное качество, противоположное гордости, сознание своих слабостей, чувство сокрушенности, раскаяния, способность к обузданию своих чувств и стремлений.

Когда Малюта Скуратов въехал за высокие резные ворота, во взгляде дворовых людей не было страха. Опричник даже удивился, но в следующую секунду подумал, чертыхаясь: «А барин-то у них какой?! Они уж и привыкли, наверное.» Греть мысль о мести было приятно. Собственными руками лишить жизни самого Басманова, что порядочно уж осточертел. Голову отрубить, чтоб не задиралась более, да ноги вывернуть, чтоб не ходили по головам чужим. Всё на дворе было похоже на хозяина — и терем расписной, с узорными окнами и дверьми, и статный вороной жеребец, которого мальчишка лет пятнадцати с гордым видом провёл под уздцы в конюшню. «Свезло тебе, Федька, нечего сказать, — думал, злорадствуя, Скуратов. — да только потеряешь ты это всё, глазом моргнуть не успеешь.» Из весёлых размышлений его вывел повелительный голос Басманова: — Акара напоить сначала надо, потом уж в стойло! Мальчик крикнул сипло: «хорошо, барин, сейчас!» и ускорил шаг. Фёдор стоял на крыльце в тёмном кафтане с синими узорами, подпоясанный синим сукном, подобранным, видимо, под цвет глаз. Он с присущей ему грациозностью убирал со лба пряди смоляных волос, обводя взглядом двор, и до последнего делал вид, что не замечает свиту Малюты. Наконец глаза его наткнулись на опричных людей, и он как-то нехотя кивнул им и спустился с лестницы. — Чем же заслужил я почёт такой, что Скуратов ко мне с целой ордой в гости пожаловал? — протянул он вместо приветствия. В звонком голосе его была прежняя насмешка, хотя давно уже в пору было Малюте над ним насмехаться, но не наоборот. — А мы не в гости к тебе, Фёдор Алексеевич. — чинно проговорил старший опричник. Он старался насладиться каждой секундой долгожданного разговора. Тут взгляд Скуратова упал на крыльцо, и ему стало неловко. Долго потом в его памяти всплывали два мальчугана, встревоженно наблюдавшие за опричником — один лет пяти, с русыми волосами, вздёрнутым носиком и каким-то глубоким взглядом, проникающим внутрь; другой совсем маленький, лет трёх, с округлённым личиком и — чёрт его дери — невероятно похожий на отца. Те же чёрные волосы были даже отпущены также, в подражание Басманову-старшему. Большие голубые (сколько мог разглядеть Малюта) глазёнки будто даже сияли также, как у Феодора. «Небось уж порчу наводит, бесов сын!» — мелькнуло в голове у Скуратова. Но через пару мгновений он снова старался выглядеть как можно более нагло. — Повеселился ты уж, Фёдор, погулял по Руси-матушке. Пора и честь знать.

***

Солнце зашло, и купола монастыря уж не блестели, ослепляя глаза. Птицы замолкли, спрятались. По небу ползли, словно дурное знамение, тёмно-синие тучи. К вечеру будет дождь. Басманов вместе с остальными служителями возвращался с заутрени. От резко поднявшегося ветра полы его мантии взметнулись вверх, как бы напоминая ему: «смотри, на что ты поменял роскошь одежд своих! Смотри и усмиряй свой пыл.» Да только не убедить этим Фёдора Басманова, не испугать. Уже пять лет прошло с того дня, когда он приехал сюда, в это святое, но постылое место, именуемое Белоозером. Они с семьёй поселились рядом с монастырём, жили скромно, под непрерывным наблюдением, но всё-таки на своём крохотном дворе. Так жили они меньше года. А потом Басманов убил одного из монахов, и его насильно отправили служить в монастыре. Он редко виделся с семьёй, совсем никуда не выходил и только молился. Молился и работал. Но не мог он и представить, чтобы остаток дней своих провести так, чтоб до конца жизни видеть только стены маленькой кельи, поношенные рясы и усталые лица. Постриженные братья выражали на своих лицах лишь смирение и какую-то блаженную, тихую радость. А Фёдор лишь глядел по сторонам и всё думал: «как можно мне принять всё это? Ведь не пёс же я какой, что б отречься от всего, что имел?!» Сначала он являл собой один сплошной вызов. Лицо его было всё также гордо и надменно, этого не лишили его не опала, не ссылка. Он не поднимал ножниц*, лишь испепеляя игумена твёрдым взглядом, не отзывался на данное ему имя Кирилла и напрочь отказывался надевать рясу. «Не отдамся я вам, не дождётесь» — думал он, снова и снова сбегая с обедни. Басманов, знающий за собой все грехи, какие только существуют, не понимал своего места в церкви. Он, царёв любовник и гроза всех земских людей, губитель и проклятых татар и безвинных православных душ, ходил под куполом монастыря, словно нищий на боярской ярмарке. Он, конечно, молился, да не за себя и не за всех грешников. Одному человеку вся душа его принадлежала, человеку, сгубившему его, но навсегда завладевшему его чёрным сердцем. Лишь за царя Басманов мог молиться не переставая, каждой своей клеточкой желая ему здравия и процветания. «Цвети без меня, счастие ты моё, радуйся, — шептал Фёдор после основных молитв и не замечал, как слёзы ручьями стекают с его лица. — Спи спокойно, не бойся за душу свою. Я молюсь за неё и до смерти любить тебя буду. Аминь.» Сколько не пытался Басманов забыть тёмные глаза некогда своего Иоанна, его руки, ласкающие и бьющие, его голос, зовущий по имени, не выходило ничего. Отрешённый теперь от всего мира, он лишь более прежнего стал погружаться в воспоминания об их странном счастье, не думая даже замаливать его греховность. Да думал ещё: «нет, никогда не смирюсь.» Глядя на небо, он думал лишь о том, что суждено ему ещё счастье быть рядом с царём, служить ему преданно и любить, может и без ответа, но страстно и верно. К нему и стремился Басманов, потому и не опускал голову, не кланялся, не ходил со всеми к обедне, заперевшись в келье. В этом слепом стремлении он напоминал сам себе строптивого жеребца, рвущегося на волю из тесного стойла. Игумен и братья чувствовали это, и довольно скоро оступились от попыток усмирить его, лишь глядя искоса и шепча друг-другу что-то с озабоченными лицами. Но время шло, а царь не миловал Басманова, и даже людей не присылал справиться о нём. Не скоро, через пять лет монастырской жизни, Басманов стал чувствовать себя брошенным на совсем. Он стал мучиться, ждать, с каждым днём всё сильнее теряя терпение, и наконец стал корить себя, что был наивным дураком. Когда слёзы начали появляться чаще, лица братьев стали совсем ненавистны, Феодор начал прибавлять к своим обыденным молитвам ещё одну. «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, — твердил Басманов, желая успокоения мятежной души своей, — Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Аминь.» И вот сейчас, возвращаясь с заутренней службы, он вдруг услышал взволнованный голос брата Иоанна: — Ох, праздник-то какой! Праздник! Царь-батюшка к нам едет! И Фёдор поднял глаза к тёмным тучам и проговорил еле слышно: — Спасибо Тебе.

***

Царя встречали со всеми возможными почестями, отзвенев в колокола и отпев благодарственный молебен. На улицу высыпали все служители церкви, от игумена до последнего дьячка, и на всех лицах читалась торжественность и какое-то подсознательное уважение. Да не было видно одного лица, самого красивого и оживлённого. Басманов сам не смог бы объяснить, почему он не решался выходить к Иоанну. Больше всего в жизни он хотел бы заглянуть ему в глаза, и может именно от того внутри у него всё дрожало, а ноги слегка подкашивались. Когда он не спеша пробрался сквозь толпу послушников, его взору сначала предстали опричники, а затем уже возлюбленный им царь. Иоанн сильно изменился за прошедшие пять лет. Скулы его выделялись теперь ещё сильнее, вокруг глаз пролегла паутинка морщин, уголки губ опустились, в бороде пролегла седина. Вся фигура его как-то осунулась и стала ещё худее. За это время он будто постарел лет на десять. Сердце Басманова больно защемило, когда он заметил это, грудь сдавило, воздуха стало мало. «Что же с тобой случилось, свет мой?» — печально думал Феодор, вглядываясь в движения, вслушиваясь в слова государя. Когда царь проходил мимо своего бывшего возлюбленного опричника, он даже не взглянул на него, но глаза его беспокойно оглядывали толпу — он искал его. После того, как Иоанн Васильевич вместе со всеми отслужил молебен, большая часть послушников скромно разошлась, а другая часть во главе с игуменом провожала правителя по территории монастыря. Басманов наконец решился и, нагло отодвинув остальных, пошёл в первых рядах, ближайших к царю. Он по-прежнему не видел Фёдора, но, по окончании экскурсии, обратился к игумену со словами: — Я хочу поговорить с братом Кириллом, это возможно? Басманов вздрогнул, щёки его сразу потеплели, ладони стали влажными. Словно сквозь сон он увидел, как глава монастыря поклонился ему и ответил: — Конечно, государь. Он здесь. И Иоанн обернулся прямо к Фёдору. После еле заметного знака, братья разошлись, и они остались наедине. Басманов не знал, что думать. Он долго ждал этой встречи, он мечтал о ней, но сейчас царь глядел на него с какой-то глубокой грустью и обидой, будто бы даже с разочарованием. — Ну что, брат Кирилл, как жизнь твоя? Доволен ли ты? — Доволен, батюшка-царь, однако позволь сказать тебе: не Кириллом зовут меня. — А как же? — грозно, но спокойно спросил Иоанн. — Феодором наречён я был при рождении, и нет у меня другого имени. Тут брови царя дрогнули, и на лице его пролегла слишком хорошо знакомая Басманову тень. — По правилам православной церкви ты обязан отречься от земного имени и принять новое. Ты, щенок, обязан повиноваться! Басманов снова вздрогнул от неожиданности. Последняя фраза государя оказалась для него больнее пощёчин, что он получал, бывало, от своего возлюбленного. — Я... — начал было он, чтобы хоть как-то разбавить повисшую тишину. — Тебе была дарована мною жизнь, а ты ещё и не принимаешь этого, неблагодарный сукин сын. — до ужаса тихо сказал Иоанн, круто повернулся и отошёл к своей свите. Басманов понял — царь давно уже хотел сказать это. Он даже не был рассержен чем-то конкретным, он лишь нашёл причину. Он просто всё ещё злился. К вечеру государь уехал. В то же время начался дождь. Капли нещадно дробили крыши, песчаные дорожки и листья деревьев. Ливень шумел, заливая в окна маленькой тесной кельи брата Кирилла. Последний сидел на лежанке и смотрел в одну точку, не закрывая окно и не сдерживая слёз. С этого дня Фёдор резко изменился. Он посещал все служения, не снимал рясы, откликался на имя Кирилла и даже не крал ножи с монастырской кухни, чтобы сбривать отрастающую бороду. Братья общались с ним чаще и не могли нарадоваться — взгляд его лишился надменности и задора, взамен приняв смирение и спокойную, светлую грусть. Только Басманов знал, насколько сильно он изменился, лишь он один и ведал, как болит всё у него внутри, а вместе с этим ему наконец-то было спокойно. Душа его больше не ныла, не рвалась. Некуда было. Не нужен он был тому, для кого сердце его билось беспокойно да кровь горела. «Спасибо тебе, — думал Басманов во время молитв и в бессонные ночи. — Спасибо тебе, солнце моё. Успокоил душу мою, подарил мне смирение.» Игумен был рад за него, полагая, что он наконец осознал своё назначение. Все как один считали, что так на него повлиял приезд царя и все как один очень удивились, когда увидели, что в одну ночь брат Кирилл смертельно разбил голову о стену кельи.