Фалкрам

Снаружи метель не стихала уже много дней — или лет, он давно перестал считать. На мониторах это выглядело одинаково: серый шум, рваные пятна плотного снега, тени вихрей, иногда — редкий всплеск статического разряда в атмосфере. За бронёй шагохода было белое ничто. Здесь, внутри, — тусклый огонёк и тишина. AT-TE когда-то стоял в строю. Сейчас он лежал на боку, наполовину зарытый в наст, с провалившейся кормовой секцией и сломанной передней опорой. На схеме он был бы помечен как списанный: «неподвижен, не подлежит ремонту на месте». Но схем здесь не осталось, и отмечать было некому. Клон сидел у импровизированной печки, устроенной из теплообменника резервного контура. Пламени как такового не было — лишь тусклое оранжевое свечение от нагревательных элементов и редкие искры, когда он шевелил самодельной решёткой. Над ней висела маленькая металлическая кружка. В кружке медленно, очень медленно таяла пригоршня снега. Пар поднимался ленивыми струйками. Он следил за ними взглядом, как за чем-то очень важным. Звали его CT-24/901, но это давно уже никого не интересовало. Для себя он оставил прозвище, данное когда-то взводом — «Эмбер». У углей было много общего с ним: долго тлеют, пока есть чем питаться, а потом просто… перестают. Он выглядел так же спокойно, как всегда. Правильное клоническое лицо — чуть осунувшееся, с резковатыми скулами, двухдневной щетиной и легким отпечатком усталости вокруг глаз. Движения экономные, выверенные, без лишних жестов. Внешне ничего не сообщало о том, что внутри уже почти пусто. Пайки закончились давно. Вода — это снег, его хватит на сколько угодно. Энергия — остатки реактора, переведённого в экономичный режим. Воздух — фильтры, которые ещё можно чистить вручную. Жить здесь можно было долго. Слишком долго. Он помнил бой — вспышки, удар, кувырок шагохода, как его бросило о стену. Помнил, как проснулся в перевёрнутой кабине, как добирался до аптечки, закреплённой теперь на потолке, который стал стеной. Как включал аварийную связь и слышал только шипение. Тогда он ещё считал дни. Потом — недели. Потом — перестал. Где-то там, наверху, должны были быть корабли Республики. Генерал Скайуокер. Командор Тано. Он верил, что они придут, пока ещё верил. Потом канал связи замолчал окончательно. Где-то вдали, на орбите, прошёл бой, повис в эфире, как грозовая туча, и рассыпался. После этого стало тихо. Иногда он поднимался по узкой вертикальной шахте к верхнему люку и открывал его на щёлку. Пурга била в лицо ледяной крошкой, ревела, как живое существо. Он стоял, ухватившись за край, и думал: если просто отпустить руки и лечь… холод сделает остальное. Никакого убеждения не требовалось. Никакого приказа. Просто перестать держаться. Потом рука всё равно сама тянулась к задраивающему рычагу. Люк хлопал, отсекая вой. Он спускался обратно, медленно, по привычке считая ступени. Шестнадцать вниз, два шага вправо, снова лестница. Каждое движение давно стало рутиной, в которой не было смысла, но был порядок. А пока есть порядок — солдат жив. Сегодня он снова поднялся к люку. Впервые за многие дни — или один из многих разов, уже не различить. Вверх — через люк, узкий коридор, скошенная броня. Лестница, которая теперь больше походила на колодец. Он откинул заслонку. В лицо ударило белым ветром. Снег влетел внутрь сухим, колючим облаком. Холод взял за щёки, за глаза, за зубы. На секунду ему показалось, что вот это — честное ощущение. Настоящее. Всё остальное за эти годы было лишь заторможенной тенью жизни. Он закрыл глаза и сделал полшага вперёд. — Генерал… — шепнул он, сам не зная, просит ли он приказа или прощения. На этот раз он желал чтобы ноги не захотели возвращаться назад, но все же, с трудом, сделал усилие-приказ держаться ... *** Где-то далеко от этой планеты, в чёрном пространстве с тонкими линиями торговых трасс, «Тантив IV» шёл по тихому маршруту. Никаких дипломатических миссий, никаких резких манёвров, только переход от одной неинтересной системы к другой. Удобное время для профилактики и смены фильтров. Асока сидела на полу своей каюты, опершись спиной о стену. Свет был приглушён, только полоска под дверью и мягкое свечение от спящего терминала. Она не медитировала в джедайском смысле слова — просто сидела, давая голове перестроиться после очередного цикла сводок и шифровок. Сила была рядом, как всегда, — не громкая, не требовательная. Скорее тихое фоновое присутствие, как гул генераторов. Иногда она разрешала себе в неё «вслушаться», но давно избегала настоящих погружений. Слишком велик риск, что кто-то почувствует ответ. Сегодня она ничего не искала. Просто дышала. Поэтому удар был таким резким. Не образ, не картинка. Сначала — физическое ощущение: колкий холод, как если бы на один вдох она оказалась не в тёплой каюте, а на голом ветру. Лёд под кожей, сухой воздух, в котором нет запахов. И очень отчётливо — срывающаяся внутренняя нота чьей-то боли. Не агонии — тихого, почти уже принятого решения. Ей даже показалось, что она слышит слово, выдохнутое где-то далеко: «Генерал…» Она дёрнулась, открыла глаза. Комната была той же. Но в груди всё ещё холодело. Не Полярный трон. Не тот ледяной зал, не безбрежная мощь, которая давит и наблюдает. Здесь холод был другим: маленьким, человеческим, почти домашним. Один огонёк в бесконечной пурге. Асока очень медленно выдохнула. Она знала этот оттенок. Солдат. Клон. Она поднялась, не включая верхний свет, и почти на автомате потянулась к коммуникатору. Через несколько минут дверь в каюту капитана открылась без стука. Реймус Антиллес поднял голову от терминала. Увидев её, он быстро встал. — Командор, — кивнул он. — Что-то случилось? — Есть… — она на секунду задумалась, подбирая слово, — сигнал. Неофициальный. В его взгляде мелькнуло сразу несколько вещей: усталость, привычная настороженность и лёгкое, едва заметное раздражение. Не на неё — на саму идею «неофициальных» сигналов. — Нас и так слишком часто тянут «неофициально», — заметил он. — Что за сигнал? — Клон, — ответила Асока просто. — Один. Застрял на ледяной планете. Давно. Выживает. Ему… сейчас очень плохо. Реймус не спросил, откуда она это знает. Он достаточно давно служил у Байла Органа, чтобы понимать: есть вещи, которые легче принять, чем объяснить. Но устав флота и расход топлива всё равно никто не отменял. — Координаты? — сухо. — Точно нет. Сектор, часть маршрута, несколько ориентиров. — Она подошла ближе к экрану, на котором ездили звёздные карты. — Примерно вот здесь. Я смогу уточнить по ходу. — Вы хотите сказать, — капитан чуть отодвинулся, — что мы разворачиваем корвет по ощущению? — Нет, — спокойно ответила Асока. — Корвет остаётся в маршруте. Нужен только один истребитель. И окно для прыжка. Я уйду и вернусь. Если не вернусь — вы ничего не знаете. Он усмехнулся безрадостно: — Приятно быть в курсе. — Реймус, — мягко, но с нажимом. — Это не операция Восстания. Не просьба Байла. Это моя личная ошибка. Где-то там остался солдат. Наш солдат. Если я могу дотянуться — я обязана попробовать. Капитан внимательно посмотрел ей в глаза. В этом взгляде не было благоговения перед джедаем — он слишком много видел, чтобы очаровываться. Там было другое: усталое уважение к тем, кто всё ещё пытается спасать отдельных людей, когда вокруг рушатся государства. — Один вылет, — сказал он наконец. — Истребитель R-22. Готовим к старту. Я официально зафиксирую профилактический заход в соседнюю систему. Не заставляйте меня потом писать отчёт о потерянном корабле без объяснений. — Не заставлю, — пообещала она, оценив обречённый юмор капитана. — И возьмите хотя бы одного технаря, — машинально добавил он. — Или дроида… — Нет. — Асока качнула головой. — Никто не должен знать, где мы были. Ни живой, ни железный. Реймус вздохнул: — Неофициально я считаю, что это безумие. Официально… я ничего не знаю. Взлёт по готовности, командор. R-22 «Острие» ждал её в небольшом ангаре, отделённом от основных шлюзов. Лёгкий, нервный силуэт, чуть непривычный после тяжёлых транспортников. Этот истребитель был из тех, что Органа держал «на всякий случай» — быстрый, малозаметный, с глухим режимом связи. На нём не было эмблем. Асока провела ладонью по борту, словно проверяя, нет ли невидимых глазу шрамов. Металл был холодным, абсолютно безличным. Хорошо. Ему не нужно было знать, куда и зачем его ведут. Она заняла место пилота, привычно проверила ремни, индикаторы, режимы. В кресле было чуть тесновато — эта машина создавалась не для тви'леков, тогрут и прочих нестандартных пилотов, а под усреднённого человека. Но она давно научилась подстраиваться. — «Острие», вы готовы к старту? — голос диспетчера был ровным. — Готова, — ответила Асока. — Профилактический облёт. Без сопровождения. — Понял. Коридор чист. Удачи, командор. Истребитель мягко оторвался от палубы, скользнул в силовой коридор и ушёл в темноту. «Тантив» остался позади — аккуратный огонёк на экране. Прыжок в гиперпространство был коротким. Там, где она чувствовала клона, не было ничего важного: одинокая звезда, пара каменных спутников, поля древних орбитальных мусорных полей. И — одна ледяная планета, чья атмосфера едва держалась за поверхность. Выход из гипера прошёл без происшествий. Сканеры показали только бурю. Асока отключила активные импульсы, оставив лишь пассивный приём и тепловизор. — Ну давай, — пробормотала она, скорее себе, чем Силе. — Покажи. Лёд тянулся до горизонта ровным, мёртвым полем. Вихри пыли и снега, порывистый ветер, никакой растительности, никаких крупных строений. Все аномалии — природные. Сила сперва молчала. Не было ни яркой вспышки, ни привычного «притяжения» к точке. Только общий фон холода, который ничем не отличался от того, что показывали приборы. Асока закрыла глаза прямо в кресле, положив ладони на рукояти управления. Она не тянулась наружу агрессивно — наоборот, чуть отпустила себя, позволив ощущениям «провалиться» ниже уровня сознания. И где-то там, на границе между рефлексами и мыслью, снова почувствовала ту самую ноту. Маленькую, упрямую, тонущую в пурге. Ветер. Лёд. Боль, которая уже почти не боль, а усталость. И знакомое слово, выдохнутое давно: «Генерал». Она открыла глаза и повернула нос истребителя туда, где это слово прозвучало в памяти особенно ясно. Это был не точный курс — скорее угадывание. Но R-22 послушно лёг в новое направление. Атмосфера встретила дрожью истребителя, завываниями на корпусе и скачками показателей. Асока держала машину уверенно, не позволяя ей ни сорваться в штопор, ни зависнуть. На высоте нескольких сотен метров над поверхностью она перевела «Острие» в скольжение. Тепловизор поймал что-то — неясное пятно, слабее фона, как будто под снегом спрятали разогретый камень. Где-то там догорал маленький огонёк. Асока вывела истребитель на круг, нашла относительно ровный участок и посадила машину, щадя шасси. Ветер сразу попытался швырнуть лёгкий корпус набок, но компенсаторы удержали. Она подняла фонарь кабины. Холод рванул внутрь, как живое существо. Она ответила ему только коротким, упрямым вдохом. — Не сегодня, — сказала она пустоте. И пошла вперёд, пригибаясь к ветру. От шагохода остались лишь очертания — бугор снега, странная, полупрозрачная тень под белой коркой. Лишь с близкого расстояния можно было разглядеть обломки орудийной платформы и погнутые суставы опор, выступающие наружу. Асока провела ладонью по снегу, нащупывая броню. Здесь, под рукой, Сила откликнулась сильнее — слабым, но очень упрямым теплом. — Есть, — прошептала она. Люк оказался там, где и следовало, только теперь — на боку. Обледеневшие защёлки, замёрзшие приводы. Она не стала возиться с панелью управления, просто глубоко вдохнула и толкнула дверь Силой. Металл заскрипел, снег посыпался внутрь, далёкий отголосок старых сервоприводов жалобно взвыл — но люк поддался. Внутри было темно и тесно. С потолка — который раньше был стеной — свисали ремни, обрывки проводки, перевёрнутые кресла. Запах старой гари, машинного масла и человеческого жилья, которое давно не проветривали, ударил сильнее холода. Оранжевый отсвет заметен был не сразу. Он прятался за перегородкой, ближе к корме, где когда-то находился отсек боезапаса. Асока пролезла туда, стараясь не задеть острые кромки. Кружка на проволочной петле висела над тусклым теплообменником. Лёд в ней почти растаял. Рядом сидел человек в поношенной броне — серой, ободранной, без опознавательных знаков. Шлем лежал в стороне. Он поднял голову, когда она вошла. Глаза были мутноватыми, но фокус ещё держали. — Командор… — губы едва шевельнулись. — Опять? — В первый раз, — тихо сказала Асока, присаживаясь напротив. — Но если хочешь, можем считать, что я просто опоздала. Он попытался улыбнуться, но получилось лишь слабое движение. — Долго… очень долго ждал. Потом… перестал. Решил, что… всё. Она отметила про себя: пульс слабый, губы обветрены до крови, пальцы окаменели. Но он держался. Слишком упрямый, чтобы умереть быстро. — Как тебя зовут? — спросила она. — CT-24/901, — автоматически. Потом, чуть позже: — «Эмбер». Звали так. Раньше. — Эмбер, — повторила Асока, словно проверяя, как оно звучит на слуху. — Хорошее имя. Не даёт забыть, что огонь ещё есть. — Был… — честно поправил он. Она молча подтянула к себе кружку, насыпала ещё снега, поставила обратно над теплообменником. Пламя чуть ожило. — Генерал… Скайуокер… — он с трудом выговорил слова. — Он… жив? Асока на мгновение закрыла глаза. Короткая вспышка — голубой меч, тёплая улыбка, голос: «Шпилька, ты снова лезешь вперёд»... — Он… — она подбирала формулировку так, будто шла по минному полю. — Он сделал всё, что мог. Для нас всех. Сейчас его нет с нами. Но то, что ты выжил, — это тоже часть того, чему он нас учил. Клон кивнул, будто это объяснение его устраивало. Возможно, так и было. В его мире генерал был выше, чем простые понятия «жив» или «мертв». — А вы… — он вдруг прищурился, словно пытаясь сфокусироваться на её лице. — Не изменились. Совсем. Асока усмехнулась, но без веселья: — Мне уже говорили, что я плохо взрослею. Он попытался рассмеяться, и на секунду в броневом отсеке стало почти тепло. — Пойдём, — сказала она. — Здесь тебе больше нечего делать. — А… остальные? — он на секунду замер. — Другие машины… другие… Я посылал… сигналы… — Здесь только ты, — честно ответила Асока. — Если кто-то ещё был — они ушли раньше. Он опустил голову. Это не было рыданием — просто ещё один кирпич усталости лёг сверху. Но теперь в этой усталости было что-то вроде завершения. Асока осторожно сняла с него остатки брони, оставив только то, что не мешало двигаться. Подставила плечо. Он был тяжелее, чем выглядел, но Сила помогла распределить вес. — Держись за меня, Эмбер. Последний марш. — Есть, командор, — тихо. Они выбрались из чрева шагохода так же, как она вошла. Ветер ударил по лицу. Асока ощутила, как он вздрагивает — не от холода, а от света. После долгих лет полумрака даже мутный дневной сумрак был почти невыносим. — Почти дома, — сказала она. — Ещё немного. До истребителя добирались медленно. Несколько раз его ноги подкашивались, и тогда он просто висел на ней всем весом. Но ни разу не попросил остановиться. Солдат, идущий к эвакуации, не просит лишних пауз. Когда фонарь «Острия» опустился и гермодверь закрылась, мир снова уменьшился до размеров кабины. Асока уложила его на пол за креслом, закрепила ремнями, подключила переносный капельник, который захватила с собой, — на такие случаи у Бейла всегда были приготовлены пакеты. — Командор… — он шевельнул рукой. — Если… если не дотяну… скажите… нашим… что я… не бросил машину. — Ты её держал до конца, — твёрдо сказала Асока. — Именно это я и скажу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Потом веки опустились. Он не потерял сознание — просто позволил себе, впервые за многие годы, не следить за обстановкой. Обратный путь прошёл без происшествий. Планета осталась позади, превратившись в очередной серый шар в списках навигации. На борту «Тантива» Реймус встретил истребитель молча, с тем самым выражением человека, который «ничего не знает и знать не хочет». Эмбера перенесли в медотсек. Меддроид, осмотрев его, выдал сухой вердикт: — Глубокое истощение, последствия многолетней гипотермии, рубцовые изменения лёгких. Вероятность полной реабилитации невелика, но с поддержкой он может прожить ещё несколько стандартных лет. — Несколько лет — это больше, чем несколько часов, — сказала Асока. — Делайте всё, что можете. Она постояла у его койки ещё какое-то время. Он спал — на этот раз по-настоящему, без сторожевого напряжения в мышцах. Лицо стало чуть мягче. Без шлема и брони он выглядел не солдатом, а просто человеком, которому слишком долго не давали остановиться. «Генерал…» — всплыло в памяти. Она улыбнулась одними уголками губ. — Он бы тобой гордился, — тихо сказала она. — Правда. Ответа не последовало, и это было нормально. Ночью, вернувшись в свою каюту, она снова села на пол, прислонившись спиной к стене. Гул генераторов, слабый свет от терминала — всё как всегда. Тело устало, но внутри было странное, лёгкое ощущение, которого давно не было: что что-то всё-таки удалось довести до конца. Сила хранила молчание. Но теперь в этом молчании было чуть меньше холода. Асока закрыла глаза. На секунду ей показалось, что толщу темноты прорезает знакомый ледяной зал — массивные колонны, мерцающий трон, чья-то тень, наблюдающая с высоты. Полярный трон, холод, от которого нельзя укрыться огоньком печки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Образ был кратким, как отблеск на льду. И сразу же поверх него всплыло другое: маленький оранжевый свет в перевёрнутом внутри шагоходе, кружка со снегом, грубые ладони клона, удерживающие жизнь на тонкой грани. Два холода. Две разные тишины. — Нет, — прошептала она самой себе. — Это было не про него. Трон — впереди. Эта планета, этот солдат — лишь маленькая, но важная точка на длинной линии. Асока позволила себе лечь, не включая свет. На этот раз сон пришёл быстро. Без видений, без падения в ледяные провалы. Просто темнота, в которой можно было наконец не держать всё под контролем. Где-то в медотсеке «Тантива» клон по прозвищу Эмбер тоже спал, подключённый к капельникам и аппаратам, но впервые за много лет — без мысли о том, что завтра ему опять придётся выходить в пургу одному. А далеко-далеко, там, где холод не имел отношения ни к снегу, ни к ветру, кто-то по-прежнему сидел на невидимом троне. Но до этой встречи было ещё далеко. Это было единственным, что ей удалось пока осознать.