Вечер на Сяньшу

Когда это началось, было сложно сказать, но Ци Цинци быстро стала частым гостем на Цинцзин. Юань вначале смущался излишней заботы девушки, но просто не мог отказать пойти с ней в соседний с сектой город, чтобы рассмотреть искусно исписанные мастерами веера на лавках и зайти в чайную распробовать новый, привезённый издали дорогостоящий сорт чая. Они порой оставались в Цанцюн, никуда не уходя и просто неспешно прогуливаясь в лесах, испещрённых проложенными адептами тропинками. Цинци же, наоборот, не стеснялась, зовя Шэнь Цинцю на свой пик. Ну, или почти не стеснялась. Её соученицы после рассказов о Юане, казалось, загорелись идеей увидеть его вблизи и хоть немного успеть пообщаться с ним. Она делилась с подругами всеми историями, что рассказывал Цинцю на их совместных посиделках, в то время как она зачитывала ему стихи. Сама же, чуть смущаясь, вспоминала, как недавно повествовавший очередную легенду о любви Шэнь Юань засыпал под строки декламируемых ею поэм. Главный ученик Цинцзин всегда выглядел чуть уставши, будто несколько сяоши₁ до этого сидел, вчитываясь в рассыпающиеся на руках свитки, или бился с незнающим слово «жалеть» Лю Цингэ. Так же, даже хуже, выглядят адепты с Цяньцао, которые, забывая спать, днём и ночью читали трактаты о медицине, сушили травы и лечили юношей с пика Байчжань. Поэтому, когда Цинцю в очередной раз заснул под негромкое звучание пипы₂ из-под её пальцев, Цинци задалась вопросом, сколько тот спит. С тех пор она стала чаще появляться на Цинцзин, принося с собой найденные ею сборники стихов, пипу или же редкие сорта чая. Шэнь Цинцю пытался ей мягко отказать, но Цинци была решительна, и если уж она решила помогать Юаню с его проблемой, то она не откажется от своих действий. Летели месяцы, времена года. Ци Цинци все так же ходила на второй по значимости пик в секте на очередное чаепитие с Цинцю, беря с собой стихи или инструмент. Спустя какое-то время они перестали договариваться о встречах преждевременно, и теперь дева с Сяньшу могла приходить в любой день и всегда будет радушно встречена главным учеником Цинцзин, который, прикрывшись неизменным зелёным, под цвет верхних одеяний, веером, пойдёт за прекрасной работы фарфоровым сервизом, заваривая принесённый ей когда-то чай. Сегодня она пришла немногим позже обычного. Постучавшись в двери бамбуковой хижины, Цинци принялась ждать, зная, что Юань откроет ей спустя пару мяо₃. Но когда тот не открыл ни спустя фэнь₄, ни спустя цзы₅, Ци Цинци заволновалась. Постучав ещё раз и прождав очередной фэнь без ответа, она решила пойти поискать юношу в бамбуковой роще, которую тот любил всем сердцем. Цинци шла по проторённой тропе, вглядываясь в тонкие стебли бамбука, в надежде заметить светло-зелёные ханьфу пика Цинцзин, как спустя кэ₆ до её острого, как и у любого заклинателя, слуха донеслась мелодия циня. Девушка немедля пошла к источнику звука, всё чётче слыша тоскливые завывания инструмента. Казалось, что Цинци за пару мяо буквально таки долетела до края рощи, кладя тонкую руку на стебель бамбука. Подлесок же, внезапно заканчиваясь, будто бы расступался перед озером, что сокрыто в зелени пика Цинцзин. На берегу, не боясь испачкать шёлковые верхние одеяния соком трав, в невысоком море которых сидел на коленях Цинцю с видом спустившегося с Небес божества. Покоящийся на его коленях гуцинь пел под тонкими музыкальными пальцами, гудя, будто басом, на низких нотах и грустно разливаясь перезвоном музыки ветра₇ на высоких. Сам же юноша, прикрыв яркие зелёные глаза, что-то тихо напевал под нос, и даже прекрасный слух девушки не мог разобрать слов. Музыка, слышимая ей до этого и сейчас, повторилась, как внезапно в неё вплелись долгие певучие ноты. Нежные переборы, играемые до этого порхающими над дребезжащими струнами руками, немного утихли, всё ещё тихо звуча за главной, завывающей и зовущей куда-то мелодией. А потом, когда череда нот, сопровождаемая всё это время аккомпанементом мягкого ветра и тихим шёпотом листвы, снова стала громче, она вдруг улетела вверх, разливаясь рассветным соловьём, и оборвалась на высоте, звеня в тишине леса. Вскоре и последняя нота потонула в ненавязчивом шуме рощи. Руки Шэнь Цинцю легли на цинь, прекращая оставшуюся мягкую вибрацию струн. Ци Цинци, не смевшая ни на фэнь отвести взгляд от Цинцю, будто очнувшись, вспомнила, что нужно дышать, и выдохнула поражённо, прикрывая глаза. Когда она вновь открыла глаза, Шэнь Цинцю, бережно обдуваемый прохладным ветром как великое сокровище, всё ещё сидел неподвижно в океане травы, глядя грустными омутами малахитовых глаз в никуда. Решив, наконец, перестать рассматривать меланхоличную, кажущуюся божественной фигуру ученика пика Цинцзин, Ци Цинци чуть было не вскрикнула, найдя глазами главу этого самого пика. Цянь Сюань, так же как и она, стоял в обилии зелени, слившись своим тонким статным станом и зелёными ханьфу с растущим рядом бамбуком. Глава Цинцзин лукавым прищуром смотрел на неё, явно выделяющуюся в зарослях бамбука белыми одеяниями Сяньшу, чуть склонив голову, будто ожидая чего. Цинци, немного стушевавшись, почтительно поклонилась мастеру, стараясь не задеть листьев, чтобы не создать лишнего шума и не потревожить ушедшего в мысли Цинцю. Цянь Сюань же, раскрыв беззвучно бумажный веер, расписанный пейзажами неизвестных ей снежных гор, не стал задерживаться боле и скрылся, оставив растерянную ученицу с Сяньшу и своего ученика в хоре леса. Было, конечно, интересно, что станет делать эта Цинци, но, будучи сам незваным гостем, решил удалиться. Ему ещё представится возможность поговорить об этом с учеником. В тот вечер Цинци сама ушла, не дождавшись, пока Шэнь Цинцю, выйдя из глубоких омутов своих мыслей, её заметит. Но как только представилась возможность, она спросила обо всем у Цинцю: — Что ты играл тогда? — переведя взгляд с изящной, расписанной цветами и узорами фарфоровой чашки на столике на юношу в ханьфу цвета цин, Ци Цинци заговорила о той невероятной музыке, услышанной ею в роще на Цинцзин. Нежный тоскливый перебор все дни до их встречи не выходил из её дум, непрестанно звуча в голове. Казалось, что стоит только закрыть глаза и позволить музыке захватить все мысли, как она снова оказывается в лесу, прислонившись телом к стеблю тонкому бамбука, и глядит сбоку на прекрасного в своей меланхолии Цинцю. Когда Ци Цинци прямо сообщила в начале беседы о том, что видела в момент слабости Шэнь Юаня, он думал, что его сердце рухнуло в пятки. Мало ли что могли надумать! Он просто перевёл еле как вспомненные слова на китайский язык, немного сделав правки на время, в котором он, предположительно, оказался (на самом деле он, и правда, не помнил все слова, но, на удивление, получилось всё равно складно). Подобрав мелодию на слух и мурлыча песню, он не думал, что окажется застигнут за этим врасплох. В особенности стоило учитывать, что Ци Цинци обожала творения Цзюэши Хуангуа (все те песни и стихи, что он знал в той жизни и перенёс их сюда, в Древний Китай вселенной тупого гаремного романа тупого Самолёта!!). Он чувствовал себя цикадой перед богомолом. Правда, он так же и не знал, что есть и иволга₈, которая любезно решила не есть богомола, что вздумал умолчать о птице. — Ци-шимэй… — совсем поглощённый внутренней паникой он перешёл на более официальное обращение, которое они обычно не употребляли во время их чаепитий. Быстро исправившись, он, стараясь звучать как можно более уверенно, продолжил: — Цинци, это была просто песня, услышанная когда-то мной. — Какая песня? Кто её автор? — немного потеряв тактичность, Ци Цинци продолжала расспрашивать, отмечая про себя, что Юань стал нервничать, когда тема их разговора зашла в сие русло. — Увы, я не знаю. Всё, что я могу сказать сестрице, так это то, что песня эта о любви, и слышал я её давно, поэтому прошу прощения, если этот Шэнь где-то соврал, — осторожно подбирая слова, Юань внутри кричал. Почему всё случается именно так, и именно с ним?! Система, почему всё плохое приходится на этого бедного Шэня?! Но, поскольку Система решила великодушно отмолчаться, не желая портить свои несуществующие нервы на спор с пользователем (из вредности, если быть точным), то Цинцю обратил всё внимание с внутреннего монолога на Цинци, которая пристально разглядывала его. — Вот значит как… — в задумчивости произнесла Ци Цинци, продолжая рассматривать сидевшего перед ней юношу, аккуратно поднимая чашку и делая небольшой глоток. Женьшеневый чай с семенами лотоса, который ей посоветовал шиди Му Цинфан, когда она вскользь упомянула стресс и бессонницу. Намёк был быстро понят, а чай — найден и передан Ци Цинци, со словами, чтобы Цинцю сам заглядывал к нему чаще и не стеснялся подходить по поводу мелких вопросов, которыми тот, очевидно, воспринял стресс и бессонницу. — Цинцю, а может…

***

Цинци с довольной победной ухмылкой смотрела чуть раздражённого Цинцю, который, сжав пальцы немногим сильнее обычного на деревянной ручке распахнутого веера, обмахивался своим постоянным аксессуаром. Скольких нервов ей стоило уговорить Шэнь Цинцю на эту авантюру! Зная, что главный ученик Цинцзин не сможет сразу и грубо, как, например, Лю-шиди, ей отказать, Ци Цинци попыталась этим воспользоваться и не прогадала. Цинцю пытался придумать нелепые, как ей показалось, отмазки от длительного нахождения на Сяньшу. Поздно? Верно, сейчас уже вечер, но ничего, поход на пик Небесных Красавиц можно будет перенести. Занят? Договоримся заранее на удобный день и час. Как воспримут его появление девушки? Вопроса глупее она не слышала. Каждый, ну или почти, как выяснилось, парень на Цанцюн мечтает пройтись рядом с Сяньшу, чтобы краем глаза увидеть девушек её пика, а оказаться там, да ещё и без поручения, а по приглашению! Юноши могли только в мечтах это представить, а представься у них возможность это сделать, они бы, казалось, сломя голову на мече полетели из другого конца секты, стремясь быстрее оказаться в окружении прекрасных, как райские цветы, дев! Цинцю же стушевался, волнуясь, как девушки воспримут его нахождение на Сяньшу. (Адепты, в основном с Байчжаня, завидовали бы тебе чёрной завистью и ядом бы плевались, хотя последнее они уже делают). (И не будет же говорить Ци Цинци, что Цинцю сам как дева, очаровательный лотос, и никто и не признает в нём главного ученика Цинцзин, если одеть того в белоснежно-фиолетовые одежды пика Сяньшу, подкрасить немного ядовито-зелёные глаза да нежно-розовые тонкие губы и заколоть по-другому длинные, чёрные, как смоль, волосы). Цинцю-Цинцю, ну что с тобой не так? Как бы то ни было, богиня удачи, видимо, решила одарить её своей сиятельной улыбкой, ведь Ци Цинци мало, что удалось уговорить Цинцю на один вечер на Сяньшу, так удалось ещё получить неохотное согласие на одну песню на цине. Юань, казалось, поздно понял, на что подписался, но к тому времени довольная собою Цинци уже выходила за порог бамбуковой хижины, обещая, что придёт к нему заранее, прежде чем они через три дня отправятся на Сяньшу. Юаню не сбежать. Определённо. Может, отправиться к Ци-гэ за внеочередным квестом? [Хост, Вы уже взяли задание.] Как вовремя ты, однако! — думал Шэнь Юань, глядя на всплывшее перед ним приглушённо светящееся окошко с сообщением молчащей уже пару дней Системы. Впрочем, он понял, что радуется зря. Какое это задание он взял? [У хоста, видимо, проблемы с памятью.] Размечталась! Казалось, что механический голос Гугл-переводчика не может обладать эмоциональностью, но Шэнь Цинцю ясно услышал в нем льющийся из всех щелей (если те были у Системы в её непонятном устройстве) сарказм. Но, как бы ни пытался вспомнить Юань, он не мог припомнить ни одного квеста, взятого им в ближайшее время. [Хост только что взял задание.] Хватит уже изводить, что за задание?! [Глупый хост взял задание «Вечер на Сяньшу» у персонажа Ци Цинци. Вам, если Вы ещё не забыли об этом, через три дня предстоит пойти с Ци Цинци на пик Сяньшу и сыграть любую песню на гуцине перед Ци Цинци и другими адептами Сяньшу.] С каких пор это считается заданием?! Негодование Шэнь Юаня, что сдался под напором Цинци, росло в геометрической прогрессии. Мало ему позора на свою бедную голову! Но, погодите-ка… Система! Какого чёрта??! Почему я должен играть на цине перед другими адептками?! Я обещал сыграть только для Цинци! [Повышаем уровень сложности(ﾉ´ヮ`)ﾉ*: ･ﾟ! Если хост не выполнит эту часть, я вычту 100 баллов (・`ω´・).] Ишь, стерва! Почему за какое-то глупое обещание сыграть одну-единственную песню я должен терять свои заработанные кровью и потом баллы?!! [Ещё одно оскорбление в мою сторону, и Вы лишитесь 1000 баллов, хост(＃`Д´).] [А ещё хост нагло врёт(҂ `з´). Баллы, которые хост заработал, не были заработаны, как Вы выразились, кровью. Почти ни одной капли не было потрачено при исполнении заданий.] Шэнь Юаню хотелось помассировать виски. Спор с Цинци потратил много его моральных сил, а Система решила окончательно его извести! Ни пойми, откуда взявшееся задание, за невыполнение которого с него убудет сотня баллов или несмываемый позор, который он обретёт, придя на Сяньшу и, о боже, сыграв песню на цине. Захотелось полить керосином все блоки, или что там было, Системы и поджечь, с дьявольской улыбкой и садистским удовольствием на душе глядя, как оно горит. Не зная, что ещё сделать, он спросил Систему о том, что ему перепадёт за квест. [Это задание с неопределённой наградой. В зависимости от ситуации у хоста будет разная награда.] Воу. А вот это что-то новенькое! И как мне это понимать? [При качественном выполнении задания хост получит минимум 50 баллов и хорошую репутацию на пике Сяньшу, а также улучшит отношения с персонажем Ци Цинци и третьестепенными персонажами.] Цинцю не знал, как правильно отреагировать на это. Его снова обдерут за какое-то маленькое заданьице, а зная любимую Систему, то возьмут в два раза больше, чем он получит, как и вышло. Но хорошая репутация на Сяньшу? Звучало невозможно при его навыках игры на гуцине и личностных качествах. А также улучшение отношений с третьестепенными персонажами… В любом случае, как подумал Цинцю, связи в любом мире лишними не будут. А какой может быть максимальная награда? (Вопрос заставил Систему задуматься. Как донести до глупого пользователя, который ко всему прочему являлся скупердяем в отношении к заданиям и интровертом в общем, то, что «максимальной наградой», как тот выразился, могла быть как потенциальная партнёрша для совместного совершенствования, так и целый клуб его ярых почитательниц? Вариантов развития событий, вызванных не предположенным историей заданием, могло быть чрезвычайно много, поэтому Система, насколько уклончиво и не язвительно могла это сделать, ответила). [Повторяю для хоста, это задание с неопределённой наградой. Предположительно, максимальной наградой может быть 150 баллов, отличная репутация на пике Сяньшу, улучшение отношений с персонажем Ци Цинци и третьестепенными персонажами.] Ничего нового, разве что сотню баллов прибавила. Хоть на том спасибо. [Всегда пожалуйста, хост＼(≧▽≦)／!] О Боже…

***

Шэнь Цинцю был готов проклинать весь свет, вставая в такую рань. (Но, увы, он главный ученик, и ему положено вставать раньше остальных адептов). Ночью он еле сомкнул глаза, раз за разом прокручивая в голове спор с Ци Цинци. Возможно, придумай он больше аргументов, она бы отстала? Но, как говорится, история не терпит сослагательного наклонения. Вчерашний день не изменить, а значит от того, на что подписался — не убежать. Стараясь отбросить далеко не оптимистичные мысли, он собрался на занятия, запрещая себе даже думать о том, что… будет. Но, стоило только справиться с помощью шиди и шимэй и обязанностями главного ученика, как сомнения вновь вернулись. Типа, в прошлой жизни он никогда не брался за инструмент и вокал, а тут бац! и игра на цине, и подработка уличным музыкантом вкупе с бременем переводчика-стихоплёта. Целое 3 в 1, комбо, чёрт возьми! Можно ли волноваться за его игру на гуцине? Шэнь Юань считал, что да. (Система всегда поражалась самооценке хоста… и его тупости тоже). Перебрав весь репертуар Цзюэши Хуангуа и песни, которые он так и не исполнил на публике, Цинцю остановился на паре-тройке трогательных песен о любви и, уединившись, он стал снова и снова проигрывать их, мягко напевая складные стихи. Система, слушая мысленные тирады пользователя и глядя на его бесполезные, как ей казалось, потуги, решила промолчать насчёт его умственных способностей. Юань мог просто расслабленно прийти на Сяньшу, спеть невесть что хоть хриплым ото сна голосом и сносно сыграть мелодию песни, и девушки были бы в восторге. Во-первых, от того, что это сам Шэнь Цинцю. Во-вторых, от того, что за навыки хоста в музыкальной сфере совершенствования она не сомневалась. Но это был бы не Юань, если бы не его непонятная система мышления. Когда миссия действительно стоила множества стараний, её пользователь забивал на это огромный болт или же отказывался от неё, не пугаясь снятия пары тысяч баллов. Зато попадись какое-либо мелкое задание о раскрытии второстепенных персонажей, чаще будущих горных лордов, то у хоста срабатывал внутренний перфекционист (который, по её мнению, должен был умереть ещё тогда, когда глупый пользователь начал читать глупые новеллы), который загонял Цинцю до такой степени, что он делал чуть ли не невозможное. Шэнь Юань же, не зная о рассуждениях Системы, продолжал истязать свои пальцы, стирая и так мозолистые, от практик с цинем и мечом, подушечки раз за разом в поисках идеального ритма и звучания. Система никогда не поймёт, что в голове у этого человека.

***

На пике Сяньшу царила удивительно возбуждённая атмосфера. К утру новость о том, что Цинцю посетит их пик, была известна каждой ученице. Глава их пика, достопочтенная Дяо Чань₉, прозванная в народе Би Юэ, на сей миг находилась в углублённой медитации в Пещере Единства Душ. Главная ученица их пика, несравненная прелестница, которая, казалось, могла быть родственницей какой-либо из четырёх легендарных красавиц Поднебесной, должна была отправиться к госпоже Би Юэ, сообщая о грубом нарушении главного из правил их пика — запрета на вход мужчинам. Но Ци Цинци сама пригласила Шэнь Цинцю на их пик. А уж если и остальные не противятся, то что бы ни обойти разок правило? Стоило Цинци справиться со всей бумажной работой, лёгшей на её небольшие плечики в отсутствие госпожи Дяо Чань, как подружки утащили её в дальнюю от прочих глаз беседку средь персиковых деревьев. — А-Ци… — мягко протянула старшая из них, Я Жилань, смотря на неё сверкающими тысячей драгоценных камней глазами из-под пушистых ресниц. — Как ты сделала это? Ци Цинци оставалось лишь усмехнуться. Если свести все аргументы Цинцю к компромиссу, тот, как оказалось, быстро сдастся. Она видела, как Цинцю, не смирившись с проигрышем, ударил Лю Цингэ веером по лбу, из-за чего почти завязалась настоящая драка. Посему Цинци ожидала, что Цинцю будет до последнего держаться, и согласие ей придётся рвать чуть ли не зубами. Как оказалось, все было намного легче, о чём она и рассказала девушкам, которые принялись, прикрыв губы маленькими ладошками, негромко хихикать. — Если верить твоим словам, Ци-шицзе, то он куда более мягок характером, чем кажется, — нахмурив тонкие бровки и чуть надув пухлые вишнёвые губки, приговаривает маленькая ростом Чжи Сулин, делая заметки в свитке, который всегда носит с собою. — Верно-верно, сестрица, — поддакивают остальные её подружки, Ян Чунхуа и Юи Минчжу, первая из которых смотрит в рукописи Чжи-шимэй, а другая, взбудоражено прислушиваясь к разговору Цинци и Жилань, изредка вставляет мнение, витая больше в облаках своих дум. Соученицы Ци Цинци до конца часа Собаки толковали о Цинцю, а после и о Цингэ, и о Цинъюане, даже о братьях Цинхуа и Цинфане слово высказали. Что было в умах невинных… невинных телом, но извращённых натурой дев, лучше было не произносить вслух. Такие выражения, слетавшие с языков сверстников (преимущественно выходцев с Байчжаня и пьяниц с Цзуйсяня), заставляли их щеки зардеться, а взгляды — потупиться. Но какой бы юноша мог представить, что вместо изящных стихов и глубокомысленной прозы, из-под кисти в аккуратных музыкальных женских пальцах могут выходить слова, что заставили бы проглотить этих бесстыдников свои языки от смущения! Как пергаменты от чувства стыда не сгорели, вспыхнув ярким пламенем от количества развратности, выбрасываемой чернилами на листы, не ясно. Главные ученики пиков, особенно первых двух и в довершении пика Сотней Битв, были самой обсуждаемой темой. Ну, кто не видел их взаимоотношения? То, как Юэ Цинъюань, уже выделившийся ростом, статностью и, самое главное, несравненной мощью среди сверстников, бросал яростные взгляды на всех, кто оказывался к Шэнь-шисюну ближе, чем на чжан⒑. А Лю Цингэ, завиднейший жених в их секте, поскольку обладает и лицом, и силой, и деньгами, который, подло получив по лбу боевым веером, начал тенью таскаться за Цинцю везде, куда бы тот ни шёл? Главный ученик Цяньцао, Му Цинфан, умный миловидной наружности юноша с кудрявыми русого цвета волосами, пропахший насквозь травами и ягодами, из коих делают настойки и лекарства на их пике, у кого Шэнь Цинцю был частым гостем? Или Шан Цинхуа, мышь по сравнению с другими главными учениками пиков Цанцюн, такой слабый, робкий и неуверенный в своей правоте, но от того не менее дорогой сердцу Цинцю, который на Ежегодном Соревновании, стоило его прекрасному в своей беспрецедентности представлению закончиться, бросился на Цинхуа, прижимая того к себе в объятьях? И как после такого их фантазии не развернуться? Поэтому, строка за строкой выводя немного смазанные скоростью движений линии иероглифов о новых любовных интригах и похождениях их героев на желтоватой бумаге, девы с нетерпением ждали дня визита Шэнь Цинцю.

***

Не успел ещё наступить час Змеи, как Ци Цинци спустилась с меча на землю вершины пика Цинцзин и замерла, ожидая юношу, который соизволил появиться спустя несколько долгих фэнь. Лицо его было как всегда беспристрастно к сущему, и лишь зелёные глаза жили, горя огнём на самом их дне. Цинцю подошёл к Ци Цинци и поздоровался, чуть поклонившись. То же самое проделала Цинци, приветствуя боевого брата. Не став долго томить, Шэнь Цинцю почти незаметно дрожащими руками сложил печать, приказывая мечу застыть в воздухе перед собой. Но нервозность шисюна была заметна Цинци, которая так же успела подметить неестественно красный цвет кончиков пальцев, пока Цинцю складывал знак. Даже зная, что юноша играет на гуцине и, вероятно, ежедневно практикуется в этом, девушка никогда не видела столь яркий цвет кожи вечно холодного и отстранённого Шэнь Цинцю, который, казалось, был белее дев Сяньшу, не брезгующих пользоваться рисовой пудрой⒒. В полёте девушка не стала спрашивать Цинцю об этом феномене, зная, что гордость этого юноши легко задеть и ущемить (Цингэ — яркое тому доказательство). Девы Сяньшу, высматривающие в прекрасно голубом небе два силуэта, замерли в мучительном ожидании, что преследовало их в течение нескольких дней, и встрепенулись, заметив две точки, постепенно приближающиеся к их пику. Вскоре им чётко видны стали статные фигуры двух главных учеников, что рассекали воздух в одном темпе. Девушки восторженно замерли, переведя всё своё внимание на адепта Цинцзин, чьё ханьфу цвета цин взволнованно развевалось по ветру, и чьё лицо, обладающее тонкими, выразительными чертами аристократа, сохраняло возвышенное, отречённое от мирского выражение. По толпе девушек прокатился шёпот, вдохновлённый одним лишь видом главного ученика второго по значимости пика. Видеть на Соревновании издалека или слышать патетичные дифирамбы от сверстниц, но что могло быть лучше, чем увидеть вблизи и иметь возможность переброситься хоть парой слов? Плавно снизив высоту полёта и замерев в воздухе над вершиной Небесных Красавиц, Шэнь Цинцю легко, не теряя всего своего великолепия, спрыгнул с меча и элегантно подал руку Ци-шимэй, что, приняв больше манерный, чем по-настоящему нужный жест, грациозно спустилась с меча на землю, и слышно было лишь шуршание её одежд. (Ян Чунхуа тем временем размышляла, что это, вероятно, единственная женская пара, которая видится им для Цинцю). (Чжи Сулин подумала, что прилети так Шэнь Цинцю бок о бок с Лю Цингэ, он бы вызвал больше ажиотажа и смотрелся бы куда уместнее, чем с их сестрицей). Девушки медленно обошли Цинцю с Цинци, образовав круг, серединой которого являлись эти двое. Главная ученица Сяньшу чувствовала себя как рыба в родном озере, чего не скажешь по безразличному лицу Шэнь Цинцю, если по нему можно было хоть что-то сказать. (Юи Минчжу успела про себя сравнить его с Богом Литературы, чью величественную статую с таким же безмятежным ликом видела в храме своего городка, но думалось ей, что Цинцю больше бы подошло быть духом ветра, уж больно хорошо тот смотрелся в воздухе, уверенно стоя на Сюя, обдуваемый сильными потоками ветра, разносящими его ханьфу, как крылья журавля). Для Шэнь Юаня время в пути полетело так быстро, что тот не решился бы сказать, прошло пятнадцать секунд, несколько минут или пара часов, но он неведомым образом оказался на пике Сяньшу. Понимаете? На пике Сяньшу. Не у подножья горы, не у конца лестницы, ожидая Цинци, как это было пару раз, а на самом пике, окружённый стайкой щебечущих что-то учениц. Что, чёрт возьми, происходит?! Он как-то оказался в этом райском саду божественных дев; он, Шэнь Цинцю, если его увидят здесь, что о нем подумают? Он помнил, что репутация оригинального Цинцю была испорчена именно публичными домами, а после его считали тем, кто пристаёт к собственной ученице. Но, одновременно с этим, он, в некоторой степени, был рад здесь оказаться. Ведь здесь через пару десятков лет будет учиться она – Прекраснейшая девушка новеллы Самолёта, невероятно красивая, как чистая непорочная лилия, что пленяет и лишает души и воли своим совершенством, одна из первых жён Бинхэ, да и вообще лучший женский персонаж — Лю Минъянь — лицо пика Сяньшу в новелле! Посему вершина Бессмертных Красавиц у него немного ассоциировалась с фанатским уголком, где все полочки забиты томиками с маньхуа, фигурками персонажей и прочим мерчем по фэндому. И, оказавшись в месте юношества любимого персонажа (а за Минъянь он готов, как говорили, стрелять в упор, и только пусть попробуют что-то сказать!), Юань заталкивал подальше свои порывы пройтись по всему пику и побывать в каждом его уголке. Но Юаня больше напрягала сама ситуация. Девушки продолжали порхать рядом с ним, будто у него красота и привлекательность, сравнимые с Лю Цингэ. Это всё ещё он, Шэнь Юань; лицо Шэнь Цзю, конечно, не уродливо, но он же имеет отвратный характер, постоянно держит эту надменную мину, так почему они все равно кружатся вокруг него?! Пока чуть хмурящий брови в непонимании Юань незаинтересованно (а в деле просто излишне волнуясь) смотрел на лица адепток, не задерживаясь ни на одной дольше мяо, Цинци пыталась разогнать настойчивых соучениц. Она знала, что появление Цинцю здесь будет сопровождаться бурным восторгом, но чуть ли не весь пик слетелся посмотреть на Цинцю, будто бы тот мёдом намазан. Поскольку девушек, приходящих на шум, стало слишком много, то Цинци приняла решение и, потянув Юаня за длинный рукав ханьфу, потащила того в сторону той самой, дальней беседки, в которой накануне сидела с подругами, заранее кивнув последним, предупреждая. Спустя чуть больше фэня Ци Цинци, больше не сжимая рукав одеяния Цинцю в пальцах, провела юношу по знакомым ей дорожкам средь персиковых деревьев, чьи ветки были увешаны сочными сладко, но не навязчиво пахнущими плодами, как вскоре среди стволов показалась беседка, что выделялась более тёмным деревянным каркасом с тонкой резьбой. Внутри беседки уже стоял низкий столик, утончённый и тонкий, как и всё на Сяньшу. Успев сделать только шаг за порог и услышать музыку ветра, призрачным перезвоном раздавшуюся над головой от лёгкого порыва воздуха, что принесли своими движениями заклинатели, как за их спинами послышались тихие, немного шаркающие шажки. Чуть повернув голову, чтобы заметить краем глаза двух миловидных адепток со стопками подушек для сидения в руках, они с Цинци практически синхронно разошлись по разные стороны, освобождая девушкам путь. Сестрички принесли цветастых мягких подушек, чьи шёлковые ткани приятным блеском светились в солнечных лучах, попадавших сквозь прорези и арки стен беседки, аккуратно, с лисьей грацией раскладывая их вокруг. Отставая от первых двух лишь на десяток мяо, зашла ещё одна дева, нёсшая в руках поднос с фарфоровым сервизом с видом, будто несёт его как минимум Императору, после чего бесшумно поставила его на столик, принявшись ловко, но не менее изящно разливать ароматный зелёный чай по шести кружкам. Во время всех действий в беседку, уже кажущуюся тесной от обилия новых лиц, вплыла очередная земная богиня с вазочкой призывно пахнущих сдоб и прочих яств, умостив её недалеко от только поставленного на поверхность стола чайничка, расписанного цветами магнолии. — Присаживайся, — с небольшой усмешкой в краешках мягких лепестков губ глядя на тушующегося юношу, произнесла Цинци, в один шаг доходя до столика и плавно, словно ручейком вниз по камням, стекая на подушечку, легонько хлопнув узкой ладонью по соседней. По соседней зелёной подушке. Шэнь Юань нашёл это достаточно ироничным, она специально это сделала? Не став отказываться, всё равно оказавшись в змеином логове, Цинцю с лёгкостью упавшего лепестка вишни опустился на предложенную подушку, держа прекрасную осанку. Взяв в руки несменный веер, юноша раскрыл его перед лицом, будто отгораживаясь от чуть перешёптывающихся дев, которые тоже заняли свои места на оставшихся четырёх подушках. Ци Цинци хотелось смеяться. Заметить реакцию Цинцю было трудно, как и всегда, но, со слышимым щелчком открыв веер, он будто пытался донести до её соучениц, что ему неловко. Можно ли было считать прикрытый ребристой бумагой рот, как просьбу к молчанию? Или это была привычка? Впрочем, Цинци подозревала, что заведи девушки тему о литературе и музыке, так Цинцю сам присоединится, не удержавшись не вставить едкий комментарий. Поэтому она, для начала представив соучениц, мягко, но уверенно начала, как и в любом другом светском разговоре, спрашивать о повседневных темах. Ученицы пика радостно её поддержали, ведя негромкий, но достаточно активный разговор. Не прогорело и пол палочки благовоний, как разговор зашёл о литературе. Чжи Сулин, пишущая рассказы о парном совершенствовании между… обрезанными рукавами, начала рассказ о своём новом творении, начатом около двух с половиной месяцев назад. (Как бы ни хотела признавать того Цинци, но романы о надкушенных персиках, выходившие из-под лёгкой руки Чжи Сулин, были довольно романтичными и содержательными в плане парного совершенствования, и, как ни странно, не вызывающими отвращения у главной ученицы Сяньшу). Сяньшу, являясь женским монастырём в Цанцюн, собрал в себе невероятный цветник девушек, все, как на подбор, красавицы. Название пика говорило за себя — Пик Небесных Красавиц, хотя многие его ученицы считали, что это место может зваться вторым пиком литературы и других трёх искусств. Неизвестно как, но на Сяньшу образовался целый клуб писательниц, которые в основном писали романы. Причём как просто романы, полные «истинной» любви, кучи розовых соплей и переживаний, так и далеко неприличные романы об однополых отношениях, как и её подруга, Чжи Сулин, видящая чуть ли не в каждом из главных учеников обрезанных рукавов. И её, что было удивительно, почти единогласно поддержали другие шимэй и шицзе. Так получилось, что Цинцю был одной из самых интересных для девушек персон по этой теме. Цинци было бы стыдно сказать это в глаза юноши, но с кем они только его не сосватали на листах пергамента. Юэ Цинъюань, который так не отходил от Цинцю на показательных боях и яро оберегал его, Лю Цингэ, с которым Цинцю подрался, так после ещё и тешанем⒓ по маковке стукнул, Му Цинфан, к которому Цинцю часто ходил за лекарственными травами и настойками, и даже Шан Цинхуа, с которым Цинцю связывали странные, покрытые мраком тайны, но, несомненно, тёплые отношения. У девушек было столько вариантов для полёта фантазии, что почти каждая выбрала себе любимую парочку (пусть, даже, не признаваясь, но у всех ведь были любимчики), а также почти каждая успела попробовать себя в ремесле писательства, строча пером короткие истории разного уровня пошлости о, чаще всего, обрезанных рукавах, в роли который выступают их шисюны с Цюндин и Цинцзин и шиди с Байчжань и Цяньцао. Поэтому Цинци было как никогда страшно за уши невинного Цинцю (и пусть ей кто скажет, что это не так!), который мог услышать здесь порочные истории о его отношениях с каким-то из этих варваров (варваром, пожалуй, не являлся только Цинфан). -…Шэнь-шисюн, можно эта Чжи попросит высказать своё мнение по поводу её романа? — необычно робко сминая края пергаментного свитка, что покоился у неё на руках, Сулин попросила Цинцю об услуге оценить её творение, пока Ци Цинци немного отвлеклась на свои размышления. — Конечно, этот Шэнь будет рад помочь, — как всегда негромко произнёс Шэнь Цинцю, на миллиметр приподнимая уголки губ в якобы улыбке, и протянул руку, забирая свиток. Шэнь Юаню было по-настоящему интересно, что могут написать люди, не имея безграничных источников информации, как в его мире. Он, конечно, понимал, что книги и раньше писали, но в двадцать первом веке это делали с куда большим размахом, ведь ты мог написать про то, что наблюдал лишь на фотографиях в Интернете, про то, что увидел в фильме или сериале, когда-либо услышал неважно где! Тем более, он, как человек, имеющий высшее филологическое образование⒔, не мог отказать помочь в таком деле, почему подошёл к работе достаточно профессионально, сначала оценивая связность текста, его грамотность и целостность, а также менее значимые критерии, как стиль написания, а после погружаясь в сюжет. Чжи Сулин, как и её коллега в писательском поприще, Ян Чунхуа, замерли в мучительном ожидании, глядя на ставшего вмиг цепкого к мелочам Шэнь Цинцю, что с придирчивостью осматривал написанное, подмечая небольшие косяки. При первом прочтении короткого свитка Юаню показалось странной пара вещей, на которые он решил обратить внимание позже, хоть парень и был готов восхвалять девушку за грамотную писанину, сунутую ему под нос. В его памяти, как будто вчерашнего события воспоминания, хорошо отложился текст «Пути Гордого Бессмертного Демона», кишевший, как Бесконечная Бездна из того же романа, ошибками, как орфографическими, так и речевыми, и логическими (о да, та бескрайняя череда сюжетных дыр, из-за которых он в прошлой жизни строчил часами гневные километровые отзывы, пытаясь тыкнуть этим в лицо тупого Шан Цинхуа!). Поэтому, видя перед собой качественный, проработанный в деталях текст и мысленно сравнивая Чжи Сулин с братцем Самолётом, Юань снова поносил шлак, выложенный когда-то Цинхуа на просторы Интернета, а также хвалил девушку. Пока не наткнулся на это. Этим Юань подразумевал… па-па-па. Да ни просто какое-нибудь, а гейское! Гейское, чёрт возьми, па-па-па в, казалось, почти не романтического характера истории. Стараясь продолжать лишь бесстрастно оценивать, он не мог не отметить подкованность Сулин в вопросе па-па-па между мужчинами (хотя стоило учитывать, что Юань сам просвещён в этом вопросе очень, прямо-таки категорически, мало). Читая произведение во второй раз, Шэнь Юань пытался вникнуть в сюжет, что, вроде бы, повествовал о большом знатном ордене и обучении в нём, большое количество текста уделялось наследнику этого ордена, который постоянно обращал внимание на слабого золотым ядром и телом адепта. И, стоит наступить фестивалю Фонарей, как вдруг, так получилось для Юаня, который особо не видел здесь романтических линий и намёков (Система же, желая раздражённо вздохнуть, думала, что хост и в реальности-то их не видит), герои признаются друг другу во взаимных чувствах, делают па-па-па, и… всё? (Юань же решил опустить ту часть текста, просто закрыв на неё глаза). Наконец Цинцю поднял глаза от текста, сверкая чуть покрасневшими скулами в тёплом дневном свете, и начал высказывать своё мнение Чжи Сулин, которая с каждым новым произнесённым словом начинала сиять ярче, чем солнце в данный миг. Шэнь Юань старался объективно прокомментировать каждый абзац истории, справляясь о мелких недочётах, состоящих обычно в чрезмерных количествах эпитетов, отчего юноша порой терял основную мысль, и менее частой тавтологии. Поскольку остальные девушки не знали о содержимом свитка, они могли лишь гадать, выстраивая картину истории только из фраз Шэнь-шисюна, а некоторые — радоваться, ведь Сулин не дала прочесть Цинцю нечто непристойное, пока Чжи-шимэй сама не задала вопрос, выслушав все советы и замечания: — Эта Чжи очень рада, что Шэнь-шисюн так хорошо отозвался о её творении, но Шэнь-шисюн не сказал ни слова о сцене с фестивалем… — продолжая нервно сжимать края чаши с чаем, Чжи Сулин робко подняла голову от разглядывания жидкости в таре, переводя взгляд на начавшего заливаться краской Цинцю. — Этот Шэнь… не очень сведущ в вопросах парного с-совершенствования, боюсь, поэтому этот Шэнь не сможет дать объективного мнения об… этом, — слышать запинки в обычно чёткой речи Цинцю было непривычно, как и видеть лёгкий румянец, играющий на его щёках. — Ох, эта Чжи искренне извиняется, Шэнь-шисюн! — Сулин, и правда, искренне извинялась, задав до этого неловкий вопрос, хоть внутри и была шокирована. Юноша и незнание об аспектах совместного совершенствования, два этих понятия не вязались у неё в голове! Сильно удивлённые девушки предпочли промолчать, а Ци Цинци была готова сгореть на этом месте от стыда! Чжи Сулин всё же дала почитать главному ученику пика Цинцзин свои весенние истории! — Кхм, — прервала повисшее молчание Я Жилань, — Шэнь-шисюн, Ци-шимэй рассказывала нам, что вы, как начитанный юноша, знаете очень много легенд о любви… — девушка начала несмело переводить тему, смотря на то, что Цинцю стал менее напряжённым после её слов, — Ци-шимэй пересказывала нам некоторые из них, но нам бы хотелось услышать их именно от вас… Если вас не затруднит, конечно! О нет, Шэнь Юаня, и правда, не затруднит рассказать какую-нибудь историю, но от сумятицы в мыслях он не мог вспомнить ничего дельного… Кроме пары новелл из его мира, которые тоже, как назло, были про обрезанных рукавов. (Нет, Юань ни разу не будет оскорблять Магистра и Небожителей, что были одними из его любимых фэндомов в той жизни, просто после прочитанного ему совершенно ничего, кроме этого, не пошло на ум!). Поэтому несколько следующих сяоши Цинцю рассказывал девушкам о мальчике-сироте, Вэй Ине, которого подобрал друг его почившего на ночной охоте отца и воспитал как родного, которого невзлюбила мачеха, который своими талантами превзошёл, почти не прилагая усилий, всех сверстников, который, несмотря на тяжёлое детство, всё ещё любил мир и людей, бескорыстно помогая всем во вред себе.Рассказал и о другой семье, где младший из братьев, Лань Чжань, остался лишь с поддержкой старшего после смерти матери и ухода отца в уединённый траур, мальчик, которого погребли под собой три тысячи правил и отсутствие заботы со стороны родителей, который, в итоге, замкнулся в себе, не пуская никого, кроме брата, близко к себе. Рассказал про учёбу в ордене, в котором состоял второй юноша, что, увидев первого нарушающим правила, пропал с первого взгляда на серые искристые глаза и яркую озорную улыбку. Рассказал немного о злодеяниях возомнившего себя главным ордена, о войне, в которой пострадали остальные четыре клана, о печальной судьбе Вэй Ина, который, добровольно отдав золотое ядро своему шиди, ступил на путь тьмы и был сброшен в подобие Бесконечной Бездны. Рассказал о том, что вначале тёмного заклинателя приняли, поскольку тот помогал бороться с общим врагом, а после изгнали на гору Мёртвых, боясь его и готовя засаду, и о том, что Лань Чжань до сих пор любил Вэй Ина, прикрыв не раз спину последнего в боях и бок о бок сражавшись с тем, но пытался исправить того, желая, чтоб тот избрал путь света. Двое не понимали друг друга, поскольку один не знал, что у второго нет ядра в груди и самосовершенствоваться тому не удастся, что второго так просто не запрёшь в клетке правил, лишив свободы. А второй не понимал, что первый его любит, всячески двусмысленно подшучивая, из-за чего порождалось ещё больше непониманий и жарких споров. Закончил «легенду» Цинцю на том, что альянсу орденов удалось удачно осадить Мёртвое Нагорье и убить тёмного заклинателя, чья душа, рассыпавшись на мириады осколков, не отзывалась ни на один зов, и как тоскующий светлый заклинатель, умерев внутри вместе со смертью любимого, каждый день истязал до крови пальцы о струны гуциня, безответно взывая к Магистру тёмного пути, как того прозвали в народе, всё ещё храня внутри себя любовь. Под конец истории глаза всех без исключения девушек были мокры от непролитых слёз, а некоторые уже открыто ревели в чужие ханьфу, слушая размеренный голос Цинцю, всхлипывали с каждым фэнем всё чаще. — К-как же так? — заикаясь и размазывая стекавшую по щёкам тушь, спросила Юи Минчжу, с надеждой глядя на главного ученика пика Цинцзин, — не может же вс-всё закончиться так? — Верно, это не всё. Но там уже совершенно другая история… — задумчиво произнёс Юань, вновь начиная смотреть в никуда, вспоминая деньки прочтения новеллы Мосян. Видя, что Цинцю снова уплыл по водам своих мыслей, Ци Цинци негромко сказала им не шуметь, не переставая приговаривать, что тот, как довёл до слёз всех её сестриц, сразу ушёл в себя. Девушки беспрекословно послушали боевую сестру, всё ещё находясь в прострации после услышанной ими легенды. Посему, разглядывая утончённый профиль Шэнь Цинцю, некоторые из дев Сяньшу задумались, а не крылось ли под его словами второго дна, тайного смысла, что он пытался донести им через красивые выражения и прекрасно грустную историю. — Быть не может, — поражённо шептала Чжи Сулин, видимо, придумав логичное феномену объяснение, — Шэнь-шисюн же не мог иметь в виду него…? — Чжи-шимэй, ты хочешь сказать, что? — не менее удивлённо спрашивает Ян Чунхуа, глядя на подругу оленьими глазами. Сулин, бросив взгляд на замерших в ожидании объяснений соучениц, робким шёпотом начинает говорить, что Цинцю, возможно, завуалированно рассказал о своём никому неизвестном, но таком болезненном (по догадкам) прошлом. Я Жилань, конечно, показалось это немного странным, ведь Шэнь-шисюн отзывался об одном из парней, как о беззаботном. Не мог же он себя так воспринимать? — Хм, а Лю Цингэ, и правда, похож на этого Лань Чжаня. Знатен, богат, закрыт в себе и находится под давлением своих принципов! — воскликнула Минчжу, капельку рассеянно улыбаясь и снова пропадая в грёзах. — Но не странно ли, что господин Вэй, как сказал Шэнь-шисюн, так беспечен? Шэнь-шисюн не тот человек, про кого можно сказать «без царя в голове». — Ян Чунхуа, казалось, задумалась о том же, о чем и старшая из девушек, как её рот приоткрылся, образовав идеальную «о», и она тихо пролепетала, — А может ли быть, что господин Лань — это воплощение Шэнь-шисюна, такого же строгого к себе и всему, а господин Вэй… Юэ-шисюн?! Ностальгируя по своему старенькому компьютеру и крутым (ох, не всегда) новеллам из того мира, Шэнь Юань включился в разговор, когда одна из сестриц Ци-шимэй произнесла шёпотом имя Ци-гэ. Сколько ж его не было, что девушки заговорили о главном ученике пика Цюндин, и каким образом тема вообще свернула сюда? — Прошу прощения, этот Шэнь сегодня немного рассеян. Может ли этот Шэнь поинтересоваться, причём здесь Юэ-шисюн? — Юань надеялся, что не перегнул с объяснением. Оригинальный Шэнь Цзю навряд ли бы так выражался, извиняясь за свою же рассеянность. (Система успела неоднократно за этот вечер убедиться, что её пользователь слеп ко всем положительным эмоциям, направленным непосредственно на него, а также пожалела бедных, ничем не виновных третьесортных женских персонажей, что сейчас ловят микро-инфаркты со смущающегося Цинцю). Завидев умолкших в миг девушек, что нервно переглядывались меж собой, Шэнь Юань поспешил добавить, — Простите, этот шисюн, должно быть, поинтересовался чем-то личным. [Тряпка.Какая же тряпка мой хост (ノ_<、) …]. С какой стати?! — завозмущался Цинцю; сидела себе, спокойно, помалкивала, как решила влезть со своими неуместными лживыми комментариями. [Увы, хост, очень уместными и правдивыми(눈_눈). Вы при персонаже Лю Цингэ так не расклеивались, как сейчас]. Хотя, построй вы из себя такую же невинную деву.. такого же невинного мальчика-лотоса перед Цингэ или Цинъюанем, стоило бы опасаться, не заберут ли вас насильно на пики Байчжань или Цюндин… а там и до подвала не далеко, мало ли кто увидит. Но Система стоит на охране ментального здоровья своего пользователя (по крайней мере, от такой информации точно) и посему умолчала об этом факте. Юань решил стойко игнорировать Систему с её странными сравнениями. (Зря, стоило бы знать о таком, но хосту это не понравится). (Ведь он же считает всех своих «приятелей» гетеросексуалами…). — Этот Шэнь может предложить сыграть сестрицам на цине, — взяв положенный на столик в момент рассказа веер и закрыв им нижнюю половину лица, Цинцю осмотрел девушек внимательным взглядом. Не будь у него обязательный пунктик насчёт игры на гуцине в задании, он бы уже постарался ретироваться как можно быстрее отсюда… — Вот-вот, кто-то мне как раз задолжал одну песню, — сразу же включилась в разговор Ци Цинци, прекрасно помня обещание, данное Шэнь Цинцю лично. Послав Я Жилань, которая имела широкие познания, как и в музыке самой, как и в игре на струнных инструментах, играя на цитре, гуцине и даже на гучжэне, за инструментом, взбудораженные девушки глядели на Цинцю, которому не нравилось такое обилие внимания, горящими глазами. Цинци же, сидя ближе всех к главному ученику пика Безмятежности, спрашивала тихо, что же он будет играть. Шэнь Юань, не ожидая такого интереса к простой песне на гуцине, тем не менее, достойно держал лицо, отвечая Ци-шимэй, что он думает сыграть то, что она слышала в бамбуковой роще. [Дзинь! Привязанность персонажа Ци Цинци: +50!]. Каким образом? [Логично, хост, Ваш выбор обрадовал персонажа Ци Цинци]. (Не станет же Система объяснять этому глупому слепому хосту, что своими действиями он ненамеренно собирает себе разнополый гарем?!) (01000100 01100001 01101101 01101110 00101100 00100000 01101000 01101111 01110011 01110100 00100001 00100000 01000110 01110101 01100011 01101011 00100000 01111001 01101111 01110101 00100001). Не прошёл и кэ, как Жилань, мягко покачивая бёдрами, внесла на двух вытянутых вперёд руках семиструнный цинь. Девы Сяньшу быстро сориентировались, убирая с низкого столика все принесённые пару сяоши назад яства, унося на тонком деревянном подносе опустевший от когда-то горячей жидкости чайничек, чей фарфор всё ещё хранил призрачные частицы тепла в себе. С почти неслышимым глухим стуком опустив цинь на тёмную поверхность столика, Я Жилань села на место в ожидании прихода двух ушедших с подносами соучениц. Когда Юи Минчжу и Ян Чунхуа вернулись, Цинцю решился легко провести подушечками пальцев по струнам гуциня, проверяя чистоту гулкого звука. Наконец удостоверившись, что инструмент не расстроен, главный ученик с Цинцзин, придвинув цинь чуть ближе, положил обе своих руки на выгнутый корпус. А после начал играть. Его пальцы, как и в тот вечер, запорхали тут же над струнами, щипками извлекая причудливые нежные переборы, ласкающие девичий слух. Несмотря на то, что Цинцю, казалось бы, осеннее имя, по ощущениям должна была наступить весна — насколько музыка была вдохновляющей и возвышенной, пусть полной светлой грусти. Проникшись исходящей из-под тонких пальцев Цинцю музыкой, можно было, словно наяву, увидеть, как покрываются белоснежными цветами акации, как раскрывают свои идеальные лепестки лотосы, как расцветают высоко гибискусы и как благоухает нежно-розовая жимолость. Несмотря на душные августовские вечера, вокруг Шэнь Цинцю будто сам ветер кружил, делая воздух прохладнее и свежее. Строки стихов были певуче протянуты с неким придыханием, словно говоря о чём-то сокровенном, ложась поверх непрерываемой музыки семиструнного циня, что согласно гудел, вторя играющему. Солнце, начавшее медленно клониться к горизонту, не видимому за горными хребтами, обласкало острые скулы Цинцю, заставляя чуть щурить раскосые зелёные глаза и теряясь в вороных чёрных волосах, стекающих по плечам. Солнечные лучи игрались с длинными ресницами, оставляя протянутые тени на щёках, путались средь пальцев, что прижимали струны к деке⒕ и дёргали за них, заставляя цинь отзываться мягким извилистым пением. С каждым куплетом слова становились громче и увереннее; ветер уносил их вдаль, растворяя в себе послание, прежде чем оно долетит до адресата призрачным шёпотом, как во сне. Казалось, что Шэнь Цинцю учился на Цинцзин играть далеко не на струнах гуциня — на струнах людских душ, заставляя расцветать пурпурными цветами сирени внутри. — Не станешь моих дожидаться шагов, — тихий вздох между строк, второе дыхание, чтобы закончить трогательное стихотворение четырьмя печальными словами, лёгкими, как пламенеющее перо феникса, но обладающими ощутимой тяжестью, что осела горьким пеплом в чужих душах, — и я не вернусь. Слов не осталось, мелодия неспешно заканчивалась, шумя не то течением спокойной широкой реки, разлившейся средь кажущихся бескрайними рисовых полей, не то потоками ветра, что гоняют облака по небосводу, чтобы последняя нота улетела бессмертным журавлём к закатному солнцу, растворившись точкой между золотых облаков. Остановив чуть дребезжащие мелкими колебаниями струны, руки Шэнь Цинцю легли на колени, чуть наклонённая к столику с цинем спина выпрямилась, будто в неё вставили стальную спицу. Безмятежность сошла с лица, как если бы капли воды стекали по камню вниз, оставив после себя тонкий след некой расслабленности. Первой захлопала сдержанно Ци Цинци, которой пришлось отсесть подальше от Цинцю, чтобы она ненароком не помешала ему во время игры. Почти тут же её аплодисменты подхватили Жилань и, что удивительно, мечтательная Минчжу. Вскоре, прошло всего лишь пару мяо, к ним присоединились и две писательницы с Сяньшу. Чунхуа и Сулин поражались, как они не заметили такую ласковую и чувствительную натуру; словам Ци-шицзе было, конечно, грех не верить, но это было её субъективное мнение, посему увидев такую чувственность и отдачу музыке о ком-то, влюблённость в кого терзает сердце Цинцю… (Эта ночь, вероятно, будет самой продуктивной в их жизни). Шэнь Цинцю откланялся почти сразу же, как наступил час Собаки, и солнце стало почти не видно за горами, напоминанием о прошедшем дне служили ярко разукрашенные в оранжево-золотой гамме небеса, будто там, на западе, разом запустили несколько тысяч, если не миллионов, китайских фонариков. — Приходите к нам ещё, Шэнь-шисюн! — не сдерживая громкость голоса, вскричала Юи-шимэй, прижав ладони к груди, за что сестрицы наградили её упрекающими взорами. — Вам здесь будут рады, Шэнь-шисюн, — доброжелательно произнесла Я Жилань, и остальные девушки тут же кивнули, подтверждая её слова, в то время как взгляд Ци Цинци ясно, как день, говорил: «А я что тебе говорила?». — До встречи, Цинцю, — вслух сказала та, всё ещё сверкая насмешливостью. Раскланявшись, на этот раз точно, перед девушками, он, молчаливо сложив печать, встал на вылетевший из ножен Сюя и направился на вершину Цинцзин. Стоило только ступить ногой на траву ставшего родным пика, как перед глазами появилось окно Системы, звеня в ушах новыми уведомлениями. [Поздравляем! Задание «Вечер на Сяньшу» выполнено! Ваша награда 150 баллов! Привязанность персонажа Ци Цинци: +100! Привязанность персонажа Чжи Сулин: +80! Привязанность персонажа Ян Чунхуа: +60! Привязанность персонажа Я Жилань: +50! Привязанность персонажа Юи Минчжу: +50! Общее количество полученных баллов: 490!] Вау, это точно был обычный квест? Больно щедро! [Система тоже считает, что для хоста слишком жирно. Но таковы правила использования ┐(‘～`)┌. Урезать количество баллов в два раза☆⌒(≧▽​°)?] Ну, уж нет! Имей совесть! — закричал мысленно Юань. Ему только представилась возможность хорошенько накопить баллов, как Система тут же решила их содрать ни за что! [Кстати, хост. Ваша репутация на пике Сяньшу: нейтральная ≫ отличная ∑d(°∀°d)! Мои личные поздравленияя (๑˘︶˘๑)! Теперь у Вас есть почитательницы ☆⌒(≧▽​°)!] (А если быть точнее, то личная секта, им осталось только развесить Ваши рукописные портреты. «Священные трактаты» (читать как «свободное творчество в направлении Слэш с высоким рейтингом») уже имеются, а «религия» приобретает популярность┐(￣∀￣)┌).

---

От автора: все примечания не влезли, поэтому я полностью переношу их в конец главы. Сяоши (1) — временная мера в Китае, обозначающая 1 час. Пипа (2) — традиционный китайский 4-струнный щипковый инструмент. Просто представьте вытянутую балалайку, которую держат вертикально при игре. Вот это и есть пипа. Мяо (3) — древнекитайская мера, обозначающая секунду. Фэнь (4) — минута. Цзы (5) — мера, обозначающая 5 минут, используется в основном в диалогах, потому прошу простить, что использовал её в тексте, просто не хотел брать отрезок в 15 минут. Кэ (6) — 15 минут или пол палочки благовоний (я знаю, как их все любят использовать). Музыка ветра (7) — «поющий» на ветру талисман, популярный среди приверженцев фен-шуй. Музыку ветра можно часто увидеть в дверях небольших магазинчиков, когда входишь, и эта штука над дверью, обычно из алюминиевых трубочек, начинает звякать. (8) — если составить все, то получится популярная китайская идиома «богомол готовился поживиться цикадой и совсем не заметил, что его самого вот-вот съест чиж». Дяо Чань или Дяочань (9) — одна из четырёх великих красавиц Древнего Китая. В отличие от остальных трёх красавиц, нет никаких доказательств, подтверждающих её существование, из-за чего я и взял её в работу. (Смотря на годы жизни Цянь Сюаня, я просто не мог, чтобы глава Сяньшу была из другой эпохи.) По преданию, Дяочань любовалась луной в саду, как неожиданно подул лёгкий ветер, и кусочек облака плотно закрыл яркий лунный свет. Одновременно это увидел Ван Юнь, отец Дяо Чань. Чтобы прославить красоту дочери, он стал встречным рассказывать, что луне не сравниться с блеском её красоты, посему лунный свет был укрыт облаком. Дяочань стали называть 闭月 (Би Юэ — затмившая луну). Чжан (10) — мера длины, в современном исчислении 3,2 м (в древности 1,9-3,4 м). Рисовая пудра (11) использовалась девушками в Древнем Китае, чтобы высветлить кожу и убрать видимые недостатки; рисовая пудра используется даже сейчас как косметический продукт. Тешань (12) — название боевого веера в Китае. Напоминаю, что Цянь Сюань в 8 главе подарил Цинцю именно боевой веер. (13) — сори, мне очень нравится хэд прошлого Юаня, где тот закончил филфак: 3 Не зря ж он литературный критик) Дека (14) — википедия не захотела говорить, что такое дека, так что стараюсь объяснить доступно, дека — что-то наподобие ладов на гитаре, струны зажимаются почти таким же образом, разница только в положении инструмента.