Колючий

— Какой же ты колючий, Камбэ! — говорит Хару и выходит из кабинета вслед за остальными коллегами. Странно — ведь Дайсуке бреется каждое утро, ни разу не пропускал, в отличие от самого Като. Уж кто, а он мог порой заявиться в участок со смешной недельной щетиной, а потом жаловаться, что девушки в метро на него странно косились и отсаживались. Честно говоря, Камбэ не понимал, что им не нравилось — светлые короткие волоски на его кривоватой челюсти смотрелись довольно мило. Если не щетина, что тогда? Волосы на голове? Моются шампунем, кондиционером для мягкости и бальзамом для блеска, укладываются гелем; даже на ощупь не колючие. Может, пиджак? Странно, он даже не шерстяной, колоться не может! Свитера колючие Дайсуке носит только зимой и исключительно дома, об этом Хару никак не может знать. Если бы как-то пронюхал, скорее обозвал их странными, чем колючими — Камбэ сам порой удивляется, что красивого в неровно связанных ёлочках, свечках и омелах, но с бабушкой никогда не спорит. Почему «колючий»? Этот вопрос не даёт Дайсуке ни покоя, ни сна. Волосы на руках? Всегда под рукавами пиджака. Крошки от печенья, которым их угощала Махоро? Несправедливо — Хару единственный умудрился засыпать ими всю клавиатуру, документы, а несколько крошек даже повисли у левого уголка рта! Колючий. Это слово с объективно негативной окраской, ведь так? Чем Дайсуке заслужил это звание? В нём нет совершенно ничего колючего, совершенно! Что, что он мог упустить? Что колючего Хару в нём нашёл? — Дайсуке, что ты делаешь? Сузуе в ночнушке стоит в дверях ванной комнаты и трёт глаза. — Уже за полночь, а ты… бреешься? Дайсуке? — Хару вчера сказал… — станок скользит по коже быстро и гладко, — что я колючий. Наверное, по утрам пропускаю пару волосинок спросонья, и… Громкий смех сестры заставляет Камбэ вздрогнуть, и станок в руках оставляет на щеке яркий красный след. — Ох, господи, Дайсуке! Извини, пожалуйста, я не хотела, просто… Я сейчас принесу аптечку, пожалуйста, прости меня! — Почему ты смеялась? — он устало смывает остатки розовой пены. — Ой, это… Ничего, в самом деле! Просто впервые увидела тебя с пеной для бритья на лице, удивилась! Сестра слишком долго возится с пластырями, и Камбэ отправляет её спать, лишь бы не мешалась. Но в самом деле, почему «колючий»? — Доброе утро, Вьетнам! — Хару влетает в кабинет за минуту до того, как опоздать. — Почему такие постные мины… о, Камбэ! Что за смена имиджа? Като пялится на царапину на его щеке неприлично долго, будто это фея Тинкер-Бел сидит у него на носу. Дайсуке отводит взгляд — сейчас опять будет смеяться. — Камбэ, так я же поздравляю! — вдруг выдаёт Хару, размахивая руками. — Поступок не мальчика, но мужа! — Какого мужа?.. — Дайсуке ничего не понимает из этой речи. — В жизни каждого из нас есть момент, когда мы из юнцов превращаемся в настоящих мужчин, Камбэ. Этот момент — первое бритьё! Знаешь, ты даже неплохо справился; вот когда мне отец впервые дал в руки бритву, я ходил с перемотанным подбородком целую неделю. Даже шрам остался! Като гордо задирает голову и показывает ровную красную отметину. Дайсуке рад бы рассмотреть внимательнее, но понимает: в участке не все такие же непробиваемые идиоты, как Хару, и быстро сложат два и два. — Хватит паясничать, Като. Я не в первый раз бреюсь, просто случилось недоразумение, я не совладал со станком. Хару смотрит на него пару мгновений, не мигая. Солнечная улыбка почему-то тает. — Колючка, — еле слышно ворчит он, возвращаясь на своё рабочее место. С тех пор Дайсуке удостаивается таких званий, как: «чёрствый сухарь» (хотя в самой формулировке есть ошибка — сухарь не может быть не чёрствым, да и как человек может быть сухарём?), «бессердечный» (что ещё глупее, потому что в таком случае Хару было бы некого обзывать), «ледяной айсберг» (Камбэ даже не пытался понять, что это значит) и, конечно, «колючий» — фаворит среди всех загадок. Камбэ понятия не имеет, чем заслужил всё это. Чёрт, да будь это кто угодно другой, он бы и носом не повёл; но когда это произносит Като… ему хочется надавать себе тумаков. Почему, почему его угораздило влюбиться в безбашенного участкового, который сначала делает, а потом и подумать забывает?.. — Еще раз спасибо за помощь следствию! — говорит с поклоном Хару, а потом догоняет Дайсуке, протискивается к нему под зонтик. — Эх ты, сухарь — не мог, что ли, поблагодарить старушку? — Но её показания едва ли касаются дела. — Ну при чём тут это? Бабулька вон как испереживалась, щёки красные, руки трясутся; жалко тебе ей простое спасибо сказать? Да что же ты такой… Камбэ останавливается и разворачивается к нему лицом. — Ну, какой же? Бессердечный? Холодный и ледяной, как айсберг? Чёрствый сухарь или, как обычно, колючий? Давай, Като, обзови меня в последний раз, и я, наконец, уйду к черту из вашего участка, не могу я больше. Нет, подожди — сначала объясни мне, почему я такой дурак, сохну по тебе месяцами, терплю все эти бессмыслицы!.. Ну вот, наговорил лишнего. И чего ради — сейчас Хару посмотрит на него, как на полного идиота, оттолкнёт и как можно быстрее уйдёт в участок. Никогда больше не позовёт его на обед, не вызовет по рации во время очередного дела, не пойдёт с ним в продуктовый; даже колючим никогда больше не назовёт, и… Хару странно улыбается, почти безумно, и вдруг заключает Дайсуке в крепкое объятие. — Ты чего? — Не один ты тут дурак. Оба хороши, — объятие с каждым мигом длится всё дольше, чем дружеское, Като всё ещё улыбается, и пазл в голове у Камбэ наконец складывается. Он пытается вывернуться, скорее посмотреть участковому в лицо, но тот только ворчит куда-то в шею Дайсуке: — Да подожди ты, сразу колючки выпускать! Вот за что ты мне такой колючий достался?.. Дайсуке до сих пор не понимает, что это значит. Но пока Хару нравится, он согласен быть и колючим, и сухарём, и даже айсбергом.