Аннигиляция

Ты целуешь так голодно, ставя засосы, будто пытаешься высосать всю мою страсть, одержимость и насытиться вдоволь моей любовью к тебе. Шепчешь: «Восхитительно» и шумно вдыхаешь мой запах, словно я — твой последний глоток воздуха, которым невозможно надышаться впрок. Ну всё. Всё! Я с тобой, моё холодное совершенство. Я вмёрз в твой искрящийся лёд, растворился в нём, и теперь нас можно только вместе — убить, любить, принять, отвергнуть — что угодно, но вместе. — Рики, ты снова будешь погружаться в спирали вероятностей? — Да, — какое оно по счёту, уже и сам не помню. Знаю, Ясон, ты не веришь, но я всё равно отыщу ту реальность, где за нашу любовь не наказывают смертью. Не зря же нас сюда вытащили и законсервировали вдвоём? Извиняясь, прикасаюсь к твоим губам, чтобы поймать ртом ироничное: «Упрямый, непокорный монгрел. За что я тебя люблю, скажи?» Хмыкаю: «Разве ж я знаю?» и отправляюсь в синг-капсулу. Работа в ней уже стала рутиной. Мы на этом странном корабле рагонову уйму лет, за это время даже тупого пэта можно научить высшей математике, а я всё-таки монгрел. Ясон говорит, очень умный монгрел, почти как блонди. Ха! Куда мне до него. У него и раньше мозги были уровня Бог, а сейчас уже Абсолют, не меньше. Хотя чем Ясону здесь ещё заниматься? Только прокачивать процессор в башке и остаётся. Мы застряли в этой пространственно-временной каверне. Никуда не движемся, координаты не просчитываются, спасибо, хоть корабль огромный и напичканный такими технологиями, что я сначала думал, будто попал в техно-кибер-рай — хах, прямо из Дана Бан на горбе Ясона в него въехал. Знать бы, кого благодарить за наше спасение, не суку же Юпитера. Хотя я бы не удивился, если это разумную железяку так перемкнуло. Ладно, хватить сопли жевать. Что там у нас дальше с вероятностями? «До запуска синг-капсулы десять секунд. Девять. Восемь, — монотонный механический голос успокаивает. — …Пять. Четыре. — Пусть мне сегодня повезёт. — …Ноль». — Очнись. Очнись, я сказал! Удар под рёбра вышибает дух, хочется выплюнуть лёгкие, прямо на грязный ботинок моего друга. Бывшего друга. Бедро и пах горят огнём, пульсируют под туго намотанной грязной тряпкой, а меня интересует только одно: — Что... с Яром? — Тебя сейчас только это интересует, сука, только это?! — Смотрю на него и удивляюсь. Где хладнокровный, самоуверенный и брутальный Гас? Кто эта брызжущая слюной разъярённая истеричка? — Ты знаешь, на что я пошёл, чтобы вырвать тебя из его лап?! Мне пришлось тебя вместе с ним подстрелить, потому что вы трахались, как кролики! Ты можешь себе представить, что я чувствовал? Сердце сжимает ледяным обручем. — Что с ним? — В вашей спальне валяется в отключке, — голос и взгляд сочатся ядом, лицо уродливо перекошено. А ведь когда-то я считал его красивым. — Я изрешетил ноги твоему любовнику! И не буду извиняться, что тебя зацепил! Ты заслужил, сука. Давай, Ри, поднимайся, поднимайся, любимый, спальня заминирована, грохнет через десять минут так, что мама не горюй. «Заминирована… десять минут…» Он это серьёзно? Смотрю на своего бывшего друга-любовника — и мне страшно. Не за себя. За него. Как же он жить потом будет, зная, что убил любимого человека, убил… меня? — Гас, — сцепив зубы, поднимаюсь, стараясь не показывать своих эмоций, — ты же на машине? — и, дождавшись утвердительного кивка, хромаю в противоположною от спальни сторону. — Иди заводи машину, я заберу в кабинете свои документы и рабочие проекты. Нет, ты не найдёшь и не успеешь до взрыва, а я успею, — уверенно смотрю в его глаза, избавляя от сомнений. Прощай, Гас. С-сука, как же больно идти. Но сокращать дорогу нельзя, из кабинета есть дверь прямо в спальню. И Гас сюда за мной не сунется. Господи, как пахнет кровью. Никогда не думал, что мы с тобой вот так закончим, Яр. — Ри… — ты в сознании, спасибо, господи, — Ри… Я тебя… Молчи, молчи, глупый, не трать силы. Я тоже тебя люблю. — Поцелуемся? — Какой он смешной, когда удивляется. — Поцелуй с кровью. Наш последний поцел… Взрыв. «... WP/10. Погружение… Десять. Девять. Восемь... Ноль». Ору, смеюсь, танцую. А мои подчинённые не видят. Лицезреют сейчас спешащего по своим делам серьёзного, целеустремлённого начальника в идеально сидящем костюме и не знают, что внутри он скачет, как мальчишка. Потому что счастлив. О-о, а моё счастье уже копытом бьёт в своей навороченной тачке. — Почему так долго? Надо же, какие мы сердитые. А вот я сердиться совершенно не хочу. Лучше поцелую — спасибо тонированным стёклам. Ммм, идеально. Осталось только пошептать тебе в губы: — Я-ян, сейчас разгар рабочего дня, я не могу всё бросить. — Если я говорю бросить, ты бросаешь что угодно и где угодно. — Надо же, до сих пор злится? — Я твой босс, Рив. А ты… мой. Во всех смыслах. Навсегда. — Мы куда-то опаздываем? Мнётся? Странно. Эта хладнокровная акула смущается, как подросток? Неужели… Так, главное — успокоиться, а то пульс уже зашкаливает. — Рив… — Да рожай уже скорей, Ян! Я сейчас сознание от волнения потеряю, как экзальтированная девица пубертатного возраста. — Через час у нас бракосочетание в Сен-Антонио. Я всё организовал. Рив, ты будешь моим мужем? Что?! Господи, почему я ни слова не могу произнести? Я же знал, что ты давно готов меня присвоить окончательно и бесповоротно, я хотел этого, ждал, а вот случилось — и… Может, ты всё поймёшь по моим глазам? Чёрт. Слёзы. Я дурак. Счастливый дурак, которого только и хватило на «Поехали быстрей». Нет, ещё на то, чтобы положить руку на твоё бедро и смотреть, смотреть на твой совершенный профиль, длинные золотистые волосы, аристократические руки… Удар. Что… Что со мной? Чьё это лицо и ввинчивающийся в мозг голос: «Парень! Парень, ты меня слышишь?» Не понимаю, почему я на земле, почему так больно? Где Ян? Ян, Ян, Ян! Видимо, кричу, потому что сквозь вату в ушах слышу скороговорку: «Вас фура подрезала, вы перевернулись, второй парень в машине остался, она горит, не вытащить его уже». Не вытащить? Нет, я не могу, не хочу без тебя, Ян! До машины ведь совсем чуть-чуть, я тебя вытащу. А ты не трогай меня, тупой ублюдок! Убери руки! Себя спасай лучше! Как же горячо — прямо как у нас с тобой, всегда, как на вулкане, всегда — на разрыв и до звёздочек в глазах. Ну же, Ян, помоги мне, не расстёгивается этот чёртов ремень безопасности, смотри, у нас уже волосы горят. — Рив. Уходи. — Ага, сейчас, спешу и падаю. — Живи, Рив. — Заткнись. Лучше поцелуй мен… Взрыв. «…Один. Ноль. Выход» Рагон!! Да что ж такое! Ненавижу. Всех ненавижу! Я готов раздолбать эту сраную синг-капсулу, но только сбиваю костяшки на руках. — Рики, успокойся. — Ну вот как так у тебя так получается, Ясон? Обнимешь всем собой, поцелуешь — и я сдуваюсь, как воздушный шарик. — Попробуешь завтра снова, в чём проблема? — Неужели для нас нигде нет места, Ясон? Чтобы жили долго и счастливо и умерли в один день. — Есть, Рики. Конечно, есть. Ты обязательно найдёшь когда-нибудь. Двигаться не хочется, говорить тоже. Ничего не хочется, кроме тебя рядом. А может быть, не надо ничего искать? Мы же сейчас вместе. Ты словно читаешь мои мысли. — Рики, знаешь, что такое аннигиляция? — Да. Частица и античастица сталкиваются, уничтожают друг друга, и возникают две другие, новые. Ты намекаешь… — Да. Мы сталкиваемся, аннигилируем и превращаемся во что-то иное. Но мы всегда и везде — единое целое. Были и будем, Рики. Ты и я. Верь мне.