the sun dances between our breath

Мидория почувствовал по-летнему теплое и по-зимнему прохладное дыхание на своих губах. Сердце клокотало певчей птицей где-то в горле – Изуку не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, боясь разрушить атмосферу своим прерывистым дыханием. Казалось, он чувствует каждую клеточку, каждый миллиметр своей кожи, ощущая тепло солнца, легкие касания рубашки к телу, как его собственные волосы щекочут щеку, как в горле резко пересыхает, и как глаза начинает покалывать от долгого взгляда изумрудных глаз. Как вдруг тесно становится в груди, неловко в собственном теле, к которому он так упорно привыкал, которое так упорно учил подчиняться каждому своему желанию, движению. Как подрагивают пальцы в детских пластырях – тренировка была полна жестких приземлений, – которые ему заботливо наклеила Чие, вместо очередного мокрого поцелуя, вздыхая и что-то беззлобно наговаривая на Айзаву и Тошинори. Как кожа, испещренная шрамами, покрывается гусиной кожей, как немеют ноги и слабеет в коленях. Наверное, еще чуть-чуть, совсем немного и он упадет. Но Изуку не страшно падать. Страшно оторвать взгляд. Страшно спугнуть эту накатывающую, неотвратимую силу, которая вмиг могла обернуться легким ветром и невидимкой улететь, оставляя Изуку снова одного. Даже сейчас страшно, когда, казалось бы, отступить некуда, но разбить замеревший хрусталь момента – всего лишь дыханием. И он не дышит. Ему зачем-то хочется позвать его, прошептать так, чтобы этот тихий звук влился в цветной воздух, ленивой рекой обвившийся вокруг них двоих, заполняя всю комнату. Изуку хотелось вдохнуть в себя краски, ощутить все – солнце, рубашку, пластыри, прохладно-теплое дыхание – еще сильнее, еще ближе, вцепиться в это и не отпускать. Он хочет больше, но покорно ждет. В этот раз, несмотря на саму его природу, готовую первым ринуться в бой, сделать все самому, всем помочь сильными руками, всех защитить за крепкой спиной, в этот раз он хочет быть спасенным чьими-то сильными руками и защищенным за чьей-то крепкой спиной. Поэтому он позволит себе, всего раз, быть ведомым. Эта сила не его, он не может контролировать чужое прохладно-теплое дыхание. Он чувствует, как его замораживает единственная голубая радужка, пригвождая к месту, не давая права сделать хоть шаг, а серая – согревает мягкостью, позволяя расслабиться и поддаться этому чарующему гипнозу. Разве не должно быть наоборот? Тени мягко укладываются на его макушке – размытые и нерешительные, словно спрашивая разрешения. Они мягкие – но волосы у него алые и белые. Алый – пылает на солнце, еще ярче и сильнее, чем любой огонь, даже его огонь. Белый – словно покрытый инеем, синеет, будто снег на скалах, спрятанный от теплого света. Его левый – морозящий – глаз сияет, парализуя холодным ядом. Правый – скрыт тенью, робко мерцая припрятанным светом, словно луч во мгле. Мидория горит. Горит от солнца, что беспощадно улеглось на его теле. Мидория пылает. Пылает от чужого тепло-прохладного взгляда, прохладно-теплого дыхания. Магма покрыла его щеки и кончики ушей, пряча веснушки и светлую кожу. Жар ушел, осталось только магма – обжигающая, нерасторопная. Молчаливая. Жар был громким, яростным и неконтролируемым, но любой жар можно было потушить, успокоить. Магма давно обливалась в его теле, заставляя его наполняться теплом изнутри – странно, ведь огненная причуда здесь была не у него. А здесь их было всего двое. Тепло было давно знакомое, привычное, любимое. Поэтому Изуку был не против, наоборот. Он разрешил, наконец, этому теплу покрыть все его тело – напряженные плечи, холодные руки, пылающие щеки, бездыханную грудь. Изуку едва не теряет все свое сознание разом – едва не зовет его, едва не делает шаг, едва не дышит, едва не отводит взгляд – все, что делать нельзя, когда его прохладно-теплые пальцы легонько, как лепестки сакуры, касаются его запястий. Всего пару миллиметров, всего несколько точек, несколько секунд, когда он опускает взгляд к их рукам, мягко беря широкие руки Мидории в свои. Держит так, словно птицу в его горле – маленькую, пугливую и невероятно хрупкую. У Изуку перехватывает слабое дыхание. Он дышит мелко, почти на грани того, чтобы оставаться в сознании и теле. Так мелко, что он, наверняка, думает, что в его горле и впрямь поселилась маленькая, напуганная птица. Мидория терпит из последних сил. Глаза уже пощипывает, а губы, казалось бы, уже успели обветриться от этого черт подери прохладного-теплого дыхания. Мидория уже не понимает, что он чувствует на коже – солнце, тепло внутри него или жар его кожи. Возможно, причуды. Разноцветные глаза снова сфокусировались на нем и Мидория потерян. Он больше не помнит, где он, не помнит, что нужно придержать дыхание, что нужно ждать, чтобы не спугнуть, что нужно оставаться в сознании. Вместо этого глаза Мидории полуприкрыты, заглядывая в самые глубокие уголки его голубого глаза, ныряя в омут серого. И темные очертания шершавой кожи – жестокого напоминания – не заставляют вопросы крутиться в голове чертовым колесом. Хочется очертить их границу, словно алое солнце, словно пыль вокруг звезды. Вместо этого губы Мидории приоткрыты, заставляя кожу на них деревенеть еще больше от дыханий. Воздух во время пробежки сегодня был холодным. Он хрипло дышит, раз и навсегда отдавая ключи от каждого механизма его тела и разума человеку, что украл холод из его рук. Он падает во все это бессильно и где-то отстраненно и вяло витает мысль, что он не хочет подниматься. Вместо этого Мидория, сам того не замечая, медленно наклоняет голову вбок, будто тянется и черт его побери, он уже не может. Когда он ощущает несильный напор воздуха на своей щеке, он будто просыпается. И он рад, честно рад. Он хотел бы сохранить о моменте, когда он в первый раз увидел танцующее солнце между ними. И Мидория позволяет себе эту маленькую радость, он снова чувствует все. Солнце на коже, тепло внутри него, жар его кожи. Возможно, причуды. Птица в горле пропадает, сердце – все еще заперто в костяной клетке, но теперь парит, наполняясь не жаром – его пламенем, собственной магмой. Дышится свободно, плечи расслабляются, а пальцы больше не чувствуют иголочек озноба. Разве что совсем чуть-чуть, в его левой руке. Мидория тянется вперед еще на миллиметр, полностью прикрывая сияющие глаза и легонько улыбается. Прикосновение опаляет, разноцветными волнами проходя сквозь тело и пробегаясь мурашками вслед за волнами. «Так тепло» Мидория чувствует себя счастливым, когда Тодороки неумело, но так нежно целует. Да, это было больше похоже на неловкое столкновение, но такое мягкое и искреннее, что Мидория просто не мог не чувствовать дрожи в коленках. Мир вокруг уютно утих, оставляя их, цветные реки и золото жидкого солнца вокруг них наедине. Какой-то частью еще работающего мозга он отметил, что губы Тодороки тоже шершавые и обветрившиеся. Такие же прохладно-теплые, как его руки и взгляд. Такие же мягкие, как его волосы и голос. Чужие, но такие знакомые, почти родные руки сжимают его искривленные пальцы, с таким наивным, чистым и искренним доверием притягивая чуть ближе, пусть Мидория и не отстранялся. Изуку шумно выдохнул, отрываясь от его губ только для того чтобы оставить там собственный, смазанный и робкий поцелуй. И... – Мидория, – медленно, почти неслышно выдохнул Тодороки. Мидория почувствовал, как улыбка растягивается на его лице, заставляя его чуть прищуриться. Он был не против. Он был счастлив чувствовать румянец на своих веснушчатых щеках. Кажется, в его глазах начинает появляться непрошеная влага. – Тодороки-кун, - так же неслышно ответил он, не отрываясь от серо-голубых глубин. Они близко. Тодороки ссутулился, а Мидория льнул вперед. Плечами к плечам, едва касаясь. Прохладные пальцы скользнули по крепкой руке, самыми кончиками оставляя невидимые линии на коже. Его рука мягко легла на его затылок, приглаживая непослушные волосы. Не зарываясь и не вороша, просто положив. Соприкоснувшись лбами, Тодороки большим пальцем погладил его тыльную стороны ладони, проводя по выступающим от нагрузки венам. Ну, или челками. Мидория выпустил мягкое «хмпф», улыбаясь и жмуря глаза от собственной буйной шевелюры. Приоткрыв один глаз, Мидория понял, что пропал. Тодороки позволил себе едва заметно растянуть губы, пальцем отодвигая вихры от глаз веснушчатого. Хрупкая, почти невидимая улыбка парня перед ним была лучше любого танца, который только могло предложить солнце. Изуку поднял освободившуюся руку к его лицу, устраивая пальцы на шее и линии подбородка, проводя по теплой коже ниже шрама. Ладони Изуку грубые, кривые от постоянных переломов и шершавые от шрамов. Но Тодороки сложно представить что-то более нежное и сильное одновременно. Мидорию уже не интересовало кипящее солнце или разноцветные реки вокруг, а тихий звон хрусталя давно перестал казаться чем-то действительно важным. Мидорию интересовали алые пылающие и белые заснеженные волосы, серый и голубой омуты глаз, тонкие губы и прохладно-теплые руки. Изуку улыбнулся шире, склонив голову. На миг поймав удивленный взгляд Тодороки, он тут же был легонько притянут к другому телу. Мидория, и сам прильнув, снова прикрыл глаза, не желая больше видеть танец солнца. Не слишком обиженное, оно продолжило неспешно вальсировать по комнате, обходя двоих стороной.