За стенами Азкабана

      Ледяные волны со всей силы ударялись о стены Азкабана, а воды северного моря залетали внутрь камер. Даже странно, что в стенах самой надёжной магической тюрьмы Великобритании были столь явные трещины. Хотя, может, это специальные чары? Чары, заставляющие преступников полностью прочувствовать все тяготы заключения…       Впрочем, сами заключённые об этом не задумывались. Пронизывающий до костей ветер и всё та же ледяная вода начисто отбивали желание думать о чём-либо. Мысли большинства были лишь о том, как бы согреться. А дементоры, время от времени снующие мимо камер, этому только способствовали.       Очередная фигура в капюшоне проплыла мимо ряда камер на одном из средних уровней. Сидящие в них заключенные все, как один вжались в стены, стараясь оказаться как можно дальше от тёмного существа.       Антонин Долохов не был исключением. Тем не менее стоило дементору убраться прочь, как он, уже более раскованно, сел на пол, продолжая своё нелёгкое занятие. Колдовать в подобных условиях — без палочки и под почти постоянным надзором дементоров — было невероятно сложно, почти невозможно. Вот только впереди были ещё дни, месяцы и годы, а значит, когда-нибудь они точно сработают.       Но пока что всё было напрасно, и через пару часов безуспешных попыток и одного чуть не состоявшегося обморока, Долохов всё же бросил эту затею. Ничего, он попробует это чуть позже. Дыхнув на руки, Пожиратель скучающим взглядом окинул свою камеру. За те пару недель, что Антонин провёл здесь, его ранее опрятная причёска превратилась в настоящее гнездо, а из аккуратной бородки то-тут то-там были вырваны клочья.       На самом деле он ещё легко отделался. Если бы авроры работали старательней, а Министерство не спешило поскорее запрятать всех последователей Того-кого-нельзя-называть и забыть о них, как о страшном сне, Долохова наверняка приговорили бы к Поцелую. Он старался об этом не думать, но каждый раз, когда рядом пролетал дементор, невольно представлял, как страж снимает капюшон и наклоняется к нему, собираясь забрать себе очередную душу…       Звук шаркающих шагов, донёсшийся из начала коридора, был способен перекрыть любой шум, которого, впрочем, не было. Заключённые, позабыв о дементорах, прижались к решёткам, силясь увидеть, какого несчастного подбросили им на этот раз. На самом деле, за последний год в Азкабан отправилось рекордное число нарушителей закона. Те, кто был вхож в Министерские круги, поговаривали, что за столь короткий срок была заполнена чуть ли не треть тюрьмы, а свободных камер — раз-два и обчёлся.       Последним заключённым, которого так же тащили по пыльному коридору, был Игорь Каркаров. Долохов с трудом узнал этого, ранее вечно весёлого человека. Неизвестно, сколько Игорь здесь пробыл, но выглядел он весьма удручающе: спутанные волосы, сбитые в кровь кулаки да кожа, буквально висящая на похудевшем теле. Тем не менее это не мешало ему идти со счастливой улыбкой на губах и торжеством во взгляде. Он даже не оборачивался по сторонам, смотря только вперёд — в сторону выхода.       Сейчас же пленником оказался высокий парень с тёмными сальными волосами. Он пытался упираться, но его стража не обращала на это ни капли внимания, продолжая уверено тащить несчастного к камере. Его взгляд бешено скакал по коридору, не останавливаясь на одном месте дольше, чем на пару секунд.       Долохов горестно вздохнул. Он не переставал надеяться, что, может, не сразу, через год-два, но Руквуд за счёт своих связей всё же вытащит его наружу. Увы, самому оказавшись за решёткой, это было не так просто. Конечно, оставалась надежда на Яксли, но вряд ли Корбан захочет так рисковать.       С трудом дождавшись ухода стражи, Долохов тут же прильнул к решётке. Они, словно тот был мешком, бросили его товарища в пустующую камеру недалеко от его собственной. Август застонал и попытался подняться на ноги. Удалось это далеко не сразу. Чтобы вновь не свалиться на пол, он опёрся на стену. Впрочем, Антонин сомневался, что даже так он сможет долго простоять — от бьющей его дрожи Руквуд был похож на колышущийся под ветром листок. — Руквуд, — Долохов попытался крикнуть, но на выходе получилось лишь хрипение, а он сам вдруг осознал, что говорит впервые с тех пор, как авроры выбили палочку из его рук. — Руквуд, очнись, — горло нещадно садило, жутко хотелось пить. — Мордред тебя дери, Руквуд!       Никакой реакции не последовало. Август, казалось, не замечал вообще ничего, кроме решётки, в которую он вцепился из последних сил. — Руквуд! — Да з-заткнис-сь ты уже!       Долохов непроизвольно вздрогнул. Он уже успел привыкнуть к постоянной тишине и совсем не ожидал, что его сосед из противоположной камеры вдруг подаст голос. Если честно, то он давно позабыл о том, что далеко не один в этой тюрьме. Уж слишком тихо здесь было — редко кто решался подавать голос, разве что некоторые выли, с боем бросаясь на решётки. — З-замолкни, — прошипел мужчина, бросив злой взгляд на Долохова. — Он тебе не ответит, — продолжил он, не обращая внимания на перекосившееся от гнева лицо своего собеседника. — Все вы в первый раз молчите.       Словно в подтверждение его слов ноги Руквуда подкосились, и он упал обратно на пол, бездумно уставившись в стену. Антонин с силой отвёл взгляд, уставившись на собеседника и стараясь не думать о том, как сам он выглядел, только попав сюда. — А ты, значит, многих повидал? — Долохов пытался напустить в голос презрения, может, высокомерия — раньше ему это всегда удавалось, — но тот отказывался ему подчиняться. Слишком уж долго он молчал. — Достаточно, — процедил он. Впрочем, продолжать разговор дальше он не собирался и, как и прежде уставившись куда-то в каменную кладку, начал шептать что-то себе под нос. Хотя, возможно, это был и ветер, в последнее время продувавший камень с двойным усердием.       Растерев руки ставшим таким привычным движением, Долохов вновь посмотрел на камеру Руквуда. Бывший невыразимец сидел на полу, сцепив руки на груди, а сам он наконец понял, откуда идёт столь резкий холод. Антонин непроизвольно шагнул назад. Несмотря на то, что дементор застыл не возле их камер, его «эффект» доносился и до Долохова.       Стараясь не дрожать так сильно, он повернулся к странному соседу. Понять, что тот сидит здесь ни год и ни два, было легко, и Антонин непроизвольно задумывался о том, какое влияние на него оказали дементоры, а какое — он сам, ещё до того, как попал сюда.       Очередная волна ударила о стену, очередная порция воды упала на каменный пол. Долохов поморщился и обхватил себя за плечи, мысли о других заключённых ушли прочь, оставив лишь надежду, что когда-нибудь это кончится и они всё же выберутся наружу. Когда-нибудь…

***

      Насколько Долохов знал, сейчас был конец февраля, а может, начало марта. По крайней мере, хлопья снега за решёткой больше не падали плотной завесой. Правда, временами одинокие снежинки всё-таки залетали внутрь, но тут же таяли, не успев коснуться пола. В такие моменты даже создавалось впечатление, что Министерство действительно заботится о заключённых и соизволило наложить на камеры хоть какую-то защиту от холодов.       Но сейчас всё изменилось. И дело не только в том, что холодный северный ветер больше не пробирал до костей, заставляя мечтать о костре инквизиций, и не в повысившейся температуре, что начала потихоньку растапливать глыбы льда, болтающиеся невдалеке от стен Азкабана. Это всё способствовало лишь отчасти. Главной причиной внезапного потепления были дементоры, а вернее — их отсутствие.       Ни разу за всё время своего заключения Антонин не чувствовал себя настолько свободным. Не важно, спал он или бодрствовал, хотя бы один страж всегда был не дальше, чем в пяти метрах, безмолвно паря и медленно вытягивая из тебя жизнь. Сейчас же все они разлетелись, стараясь оказаться как можно дальше от пробежавшей по коридору гончей.       И несмотря на то, что патронус пропал уже через несколько секунд, покинув коридор вместе с призвавшим его магом, стражи Азкабана всё ещё парили где-то вдалеке. Заключённые, для которых это было сродни глотку свежего воздуха, поднимались на ноги и удивлённо оглядывались по сторонам. Часть из них, поняв, что происходит, тут же бросались на свои соломенные подстилки — жалкое подобие коек, которые почему-то назывались кроватями, — надеясь урвать хотя бы пару минут спокойного сна.       Другие же кидались на решётки, то ли желая вымолить прощение, то ли собираясь затащить визитёра к себе. Долохов только ухмылялся, слушая десятки криков о невиновности. От такого обилия звуков медленно начиналась мигрень, но он не обращал на неё внимания, уж слишком забавной для него казалась эта ситуация.       Сам он сидел на своей койке, обхватив колени и сложив на них голову. Само собой, визит такой шишки как Крауч был большим событием, но что бы он с этим сделал? Закричал на него? Попытался проклясть без помощи палочки? Рассказал пару историй о том, как его сын в поте лица трудился на благо Лорда? А может, молил о прощении, каясь в грехах и, как и Каркаров, сдал оставшихся на свободе коллег? Благодаря Руквуду он был хорошо осведомлён об этих делах.       Нет, это просто нелепо. Но всё же стоило признать, что даже отсюда можно было извлечь выгоду. Теперь, не ощущая больше пагубного влияния стражей, он наконец смог наложить наложить пусть и слабенькие, но согревающие чары. В нагретой камере сидеть было куда проще. В такой идея поджечь соломенную подстилку, чтобы получить хоть капельку тепла, казалась даже забавной, и Антонин, прежде всерьёз раздумывавший, сможет ли он создать беспалочковый Инсендио, только ухмылялся, вспоминая об этом.       Отсутствие дементоров благотворно сказалось и на других заключённых. Руквуд, молчавший уже несколько дней, теперь на все лады костерил Каркарова и Министерство. Антонин мысленно кивал каждому слову, мечтая о том, как найдёт Игоря и объяснит ему, почему сдавать своих — плохо. Может, они с ним и не были друзьями, но то, что его имя открывало «список» Каркарова, нельзя было оставить без внимания.       Но пока всё это было лишь мечтой, а сам он мог лишь строить планы о мести Игорю и вслушиваться в происходящие вокруг события. Кстати о них… Не ясно, скоро или нет, но в коридоре вновь послышались шаги, а дементоры, только вернувшиеся на насиженные места, вновь бросились прочь от несущегося на них призрачного пса.       Цок-цок-цок.       Судя по звукам, Краучи были где-то рядом. И на это указывал не только стук каблуков по каменному полу, но и вновь разошедшиеся заключённые. Среди гвалта голосов сильнее всех выделялись крики какой-то старухи, что желала всем министерским сдохнуть под Круциатусами, и вопли очередного психа о том, что надо срочно искать Петтигрю.       Подняв голову и широко зевнув, Антонин лениво приоткрыл глаз. Его чары всё ещё держались, и если не видеть этих грязных стен, то можно было легко представить, будто ты где-то далеко — скажем, в парке или, учитывая шум волн за окном, под раскидистым дубом возле Чёрного Озера. Это было приятно, куда приятнее, чем знать, что ты навеки взаперти. Пожиратель даже усмехнулся. Пожалуй, завистливые взгляды, которые бросал на него Руквуд в перерывах во время своих тирад, были отличным дополнением и без того хорошего дня.       Вот в коридоре показалась чета Краучей. На и без того бледную женщину встреча с сыном явно произвела не лучшее впечатление, и теперь она безвольной куклой висела на плече своего мужа, бездумно глядя на решётки и временами останавливаясь, словно пыталась вглядеться в лица окружавших её заключённых.       Но в данный момент вниманием Долохова завладела далеко не она. Его сосед, ранее почти не обращающий внимание на происходящие вокруг события, теперь прижался к решётке так, что кончик его носа выглядывал наружу. Взгляд был устремлён на Главу Рода Краучей, а губы беззвучно двигались, заставляя Антонина жалеть, что он так и не научился читать по губам.       Наконец Краучи прошли и мимо их камер. Глаза его соседа блеснули безумным огнём, и Долохову показалось, что в этот момент он готов был с корнем вырвать решётку из стены, но менее чем через секунду его взгляд потух, а с губ сорвалось злое, полное разочарования шипение.       Всё произошло так стремительно, что посетители даже не заметили этих манипуляций. Хотя, скорее всего, они просто не стали обращать на него внимания. В конце концов, постояльцы Азкабана редко могли похвастаться адекватностью. Но невнимательность Краучей не означала, что Долохов тоже оставит это событие без внимания.       По его примерным подсчётам со времени его заключения прошло уже около пяти, может, шести месяцев. Сказать точнее было невозможно — здесь просто не на что было ориентировать. За это время Антонин успел пересчитать все, даже самые мелкие трещинки в стенах его камеры — их было двести пятьдесят семь — и даже самому выцарапать несколько новых, обломав ногти и сбив пальцы в кровь. Заняться здесь было нечем, спать без перерыва просто не получалось, так что, сам того не желая, уже через несколько месяцев он узнал всё об окружающих его людях. На самом деле в них не было ничего интересного: Руквуда он знал ещё задолго до своего заключения, а двое других оказались просто-напросто пустышками — старуха, отравившая с десяток магов, имевших неосторожность купить в Лютном Ослабляющее зелье, да парень, проклявший своего начальника и не успевший вовремя смыться.       Но вот только с последним, четвёртым соседом возникли сложности. Когда бы Долохов не просыпался, тот сидел, подпирая стену и шипя что-то себе под нос. Иногда, когда его шипение становился особенно громким, старуха начинала громко — насколько могла — отчитывать его, а один раз — это было после очередного визита дементоров — даже запустила в него пустой тарелкой. Бедная посуда пролетела пару метров и разбилась о прутья решётки; её осколки исчезли в ту же секунду. Видимо, специальные чары, чтобы в руки преступников не попадали острые предметы.       Парень в ответ лишь бросил на неё полный презрения взгляд и процедил что-то неразборчивое, но яростное. Он действительно был тёмной лошадкой, и даже вездесущий Руквуд не смог вывести его на разговор. Всё это только увеличивало интерес, и Долохов решил, что лучшего времени, чем сейчас, уже не представится. — Крауч заинтересовал? — невпопад спросил он. Антонин и раньше не блистал в мирных допросах, а уж после полугода, когда сил на разговор почти не оставалось, вообще удивился, что голос его слушается.       Сосед никак не отреагировал на его слова. Казалось, он их и не услышал, лишь продолжая сжимать решётку до побеления костяшек. — Эй, парень!       Опять никакой реакции.       Долохов нехотя поднялся и, поморщившись, — за это время левая нога успела затечь и теперь неприятно покалывала — подошёл к решётке. Между камерами было метра три-четыре, и растрясти его он не смог бы, даже если бы захотел. Так что Антонин ограничился тем, что высунул руку и махнул у него перед лицом. Правда, он не был уверен, обратил ли тот на это внимание — вблизи было видно, что его зрачки смотрят в разные углы коридора.       Мужчина дёрнулся и чуть ослабил свою хватку. По крайней мере, теперь это не выглядело так, словно он собирался вырывать прутья. — Чего так к Краучу прицепился? — повторил свой вопрос Долохов. — Краучу?.. — медленно повторил он, явно не понимая, о чём идёт речь. Речь у него была странная. Он растягивал звуки, будто пытался их прошипеть. — Ну да, Крауч! — Антонин начинал раздражаться. Он уже пожалел, что поддался любопытству и начал этот разговор. — Ты же его только что чуть ли не взглядом раздевал!       Мужчина прищурился, внимательно вглядываясь в лицо Долохова. — Ты чистокровный? — весьма грубо спросил он. Антонин удивлённо моргнул. — Или ты грязнокровка, как тот, предыдущий, — с презрением выплюнул он.       Долохов молча смотрел на него. Не то чтобы он был не в состоянии ответить на этот вопрос — Антонин прекрасно знал и мог без запинки назвать всех своих предков, начиная митрополитом Московским Алексием и заканчивая двоюродным дядей Григорием Распутиным. Нет, дело было скорее в том, где был задан этот вопрос. Его можно было услышать в любой, даже самой захудалой лавке Косого или Лютного переулка, коридоре Хогвартса и — Мерлин! — даже в сортире находились особо назойливые, что пытались подвергнуть сомнению его кровь.       Вот только Антонину казалось, что теперь, запертые в четырёх стенах посреди Магией забытого острова, все давно выкинули из головы важность чистоты крови, но этот вопрос… он веял ностальгией, что ли? Такая верность традициям восхищала и заставляла задумываться, насколько хорошо этот человек смотрелся бы среди Пожирателей. — Чистокровный, — успокоил он и, ненадолго задумавшись, представился. — Антонин Долохов.       Мужчина задумчиво кивнул. Антонину показалось, что тот впервые слышит его фамилию. Впрочем, обвинять его в незнании было рановато. В конце концов, он явно сидит в Азкабане ни один год, а его семья… Ну, после памятного побега из страны в феврале 1917 они старались особо не светиться.       Долохов грустно усмехнулся. Да уж, не он очень-то удачно вписаться в новые семейные рамки. — Так чего ты к Краучу прицепился? — уже в третий раз спросил он.       Мужчина нахмурился, словно раздумывая, стоит ли раскрывать эту тайну. — У него было кольцо, фамильное, — наконец отрывисто сказал он.       Долохов кивнул. Хоть он и не видел этого перстня, о наличии подобных родовых украшений в английских чистокровных семьях был наслышан. В голове всплыла картина: вечер сорок седьмого, они коротают его в гостиной Эйвери, а развеселившийся хозяин показывает им красивые серьги с гербом его семьи. Мальсибер ещё шутил, что он лучше сам выжжет себя с семейного гобелена, чем проколет себе уши. Потом, видя, как одевается сын его школьного товарища, Антонин мог только скрывать рвущуюся наружу улыбку. — И что? — спросил он, обдумывая весь тот поток отрывистой и почти не связанной друг с другом информации, что вылился на него во время размышлений о прошлом. — Ты решил, что Крауч умыкнул твой перстень? — дементоры уже вернулись, но Пожиратель всё равно развеселился, представив себе главного педанта Министерства, рыскающим по углам дома и нагло сующего нос во все — в том числе и тайные — карманы заключённого. — Нет, — Антонин покачал голой; на его губах всё ещё играла усмешка. — Не думаю, что старина Барти стал бы тебя обдирать.       «Скорее он бы сам подкинул тебе что-то, чтоб ты уж точно не вылез», — добавил он про себя. — Да, — мужчина согласно кивнул. — У него был другой рис-сунок, — добавил он с неприкрытой тоской. Казалось, окажись у главы ДМЗ действительно тот самый перстень, его бы не остановили ни стражи, ни сам Крауч, ни тем более какая-то решётка.       Они вновь замолчали — сказывалось возвращение дементоров. Антонин вздрогнул, когда мимо решётки проплыла очередная фигура в чёрном балахоне, но с места не сдвинулся, глубоко задумавшись. Его сосед явно был из древнего — не менее десяти поколений — чистокровного рода. Вот только, к своему стыду, он понятия не имел о том, кто же перед ним. А ведь за время учёбы и позднее, служа Лорду, он считал, что перезнакомился со всеми представителями оной. — Эй, парень, — вновь позвал он. Определить его возраст было невозможно, но почему-то Долохову казалось, что сам он будет постарше лет на петь. — Как тебя звать-то?       Сосед удивлённо посмотрел на него, похоже, совсем не ожидая такого вопроса. Вряд ли замечая это, он вцепился в свою растрёпанную бороду, беззвучно шевеля губами. — М-морфин, — наконец неуверенно произнёс он. Было похоже, что он давным-давно позабыл о нём. — Морфин Гонт.       Брови Долохова непроизвольно поползли вверх. О Гонтах слышали многие, и тем неожидание было встретить здесь одного из представителей этого семейства. — Гонты ведь входят в список священных двадцати восьми? — Антонин вспомнил старый, с помятыми краями справочник. Во время его учёбы он передавался из рук в руки, а все слизеринцы считали своим долгом выучить их назубок. — Состоят, — Руквуд, до этого только прислушивавшийся к беседе, тихо фыркнул. — Едва ли не возглавляют. — Нашим предком был сам Слиз-зерин, — с гордостью добавил Морфин. При этих словах он весь распрямился, став до невозможности похожим на Абраксаса. — Слизерин? — Руквуд сцепил пальцы в замок, и Долохов, сам того не желая, улыбнулся. Такого Августа он часто видел ещё в той жизни, когда им приходилось выведывать от министерских бюрократов подробности творящихся внутри дел.       В коридоре пролетела закутанная в балахон фигура. Долохов поморщился и обхватил себя за плечи. Теперь, когда он наконец смог наложить согревающие чары, приходы тюремщиком ощущались ещё сильнее, контрастируя со ставшей более-менее приличной температурой снаружи. Впрочем, не стоит думать только о плохом. В конце концов, наконец-то наступила весна: растаявшая глыба за окном указывала на это. — С-Салазар Слиз-зерин, — произнёс Морфин, его голос становился всё громче. — Он бы не позволил мерзким грязнокровкам изучать магию. И магглов бы, — как и обычно, это слово он буквально выплюнул, — не стал защищать, да!       Август согласно кивнул, вновь не обращая внимания на то, что этот жест останется скрытым от его собеседника. Единственный же, кто мог это заметить, закрыл глаза и обхватил руками виски. Долохов чувствовал, что что-то упускает, но никак не мог понять, что.       Память услужливо дала подсказку.       Вот все они сидят в Большом Зале: пятикурсники трясутся перед финальным экзаменом по Истории Магии, а его однокурсники, день назад покончившие с доконавшими весь курс Рунами, решают, как лучше отметить это событие. Антонин как раз собирается предложить опробовать один русский напиток, когда старик Диппет, обычно служащий олицетворением слова аккуратность, не обращая внимания на сбившуюся мантию, во всеуслышание объявляет о том, что школе будет закрыта из-за некого «происшествия». После этого школа становится похожей на потревоженное гнездо докси. Все с ужасом смотрят вокруг, будто пытаясь разглядеть преступника среди своих друзей, а одна особо впечатлительная пуффендуйка валится в обморок. Единственными относительно спокойными остаются семикурсники, которых больше ничего здесь не держит.       Именно в тот день легенда о Тайной Комнате вырвалась из многовекового забвения, мгновенно став самой популярной темой для разговором на протяжении следующих семи лет, ушедших на обучение всех живых свидетелей этого завтрака. Долохов глубоко вздохнул, возвращаясь в настоящее. Холодный воздух заполнил лёгкие, прогоняя такое отчётливое видение прошлого. Впрочем, едкий запах Доксицида, случайно пролитого какой-то когтевранкой, преследовал его ещё несколько минут. — Хочешь сказать, — он сглотнул, пытаясь хоть как-то смочить горло, — ты можешь напустить монстра на Хогвартс? — почему-то именно этот, по-детски глупый вопрос вырвался у него вперёд всех остальных. — На Хогвартс-с-с давно пора что-нибудь напус-с-стить, — название школы Морфин произнёс почти с тем же презрением, с коим раньше говорил о магглах. — Обучать магии этих грязнокровок!.. — в какой-то момент с его уст сорвался яростный шёпот, и Антонин непроизвольно вздрогнул. Он не смог бы сказать, что именно его испугало. Это было чем-то сродни рефлексу. И судя по тому, как перекосилось лицо Руквуда, неприятные ассоциации были не только у него…       Причину этого он узнал позднее. Ночью, когда единственным источником света оставался тусклый полумесяц, а большая часть дементоров, днём шныряющая мимо их камер, отправилась вниз, к более чтившим закон гражданам, Долохов проснулся от того, что кто-то с настойчивостью зовёт его.       Жалея о том, что не может прямо сейчас задушить этого придурка, Долохов открыл глаза, чтобы встретиться с возбуждённым взглядом Рудквуда. Тот медленно перебрасывал из руки в руку мелкие камушки, отвалившиеся от стен, должно быть, ещё поколений пять назад, и выглядел так, словно только что открыл тайну ни больше, ни меньше — филосовского камня. — Ну наконец-то, — протараторил он, глядя на проснувшегося товарища. Даже в таком тихом шёпоте Антонин отчётливо слышал нотки возбуждения. И, если честно, это здорово пугало. В его сознании вечно спокойный Руквуд никак не вязался с этим полубезумным шепотком, что так часто слышался из уст Беллы. — Чего тебе? — Долохов приподнялся на локте, с неприязнью отмечая, что вновь отлежал правый бок. — Ты ведь слышал, что он говорил, — Руквуд утверждал, а не спрашивал. — Что он наследник Слизерина.       Долохов всё ещё не проснулся до конца и, не понимая, к чему он ведёт, медленно кивнул. Вот только Август не обратил на это внимания, полностью погружённый в свои мысли. — Как думаешь, он может… — хотя все остальные спокойно спали, Руквуд перешёл на шёпот, вынуждая Долохова подойти к решётке, -…он может быть отцом Лорда?..       Под конец фразы он говорил настолько тихо, что от имени «сына» Долохов услышал только первые две буквы. Впрочем, этого было достаточно, чтобы понять, к какому выводу пришёл Руквуд.       Пару минут Антонин широко раскрытыми глазами смотрел на своего товарища, чувствуя, как сказанные слова медленно укладываются в его голову, а после разразился глухим смехом, который через несколько секунд сменился раздирающим горло кашлем. Август обиженно засопел. Хотя, в этом всё же был свой плюс — он наконец стал походить на себя. — Нет, — протянул Долохов, качая головой. — Нет, это не так, просто поверь мне, — Руквуд стрельнул глазами, а Антонин лишь расплылся в ухмылке.       Впрочем, он прекрасно понимал, почему Август пришёл к такому выводу. Всё-таки в последние годы своей жизни повелитель изменился просто до неузнаваемости, и его последователи, присоединившиеся к нему в период с 1971 года, никогда не знали его настоящего лица. В отличие от них Долохов прекрасно помнил черноволосого парнишку на два года младше него. Если сравнивать лорда Волдеморта с его детской версией, то единственной общей чертой, которую вы обнаружите, будет разве что проницательный взгляд, буквально заглядывающий вам в душу.       Так что не удивительно, что Руквуд, не видевший лица Морфина и присоединившийся к ним только после небольшой встряски в конце семьдесят шестого, был так уверен в своей теории. Долохов же мог только покачать головой. Всё же Морфин Гонт не был ни капли похож ни на Тома Реддла, ни на лорда Волдеморта. — Думаю, они скорее дальние родственники, — прохрипел Антонин, обращаясь скорее к самому себе, чем к Руквуду. — Очень, очень дальние…

***

      Под гулкое, за это время ставшее таким привычным завывание ветра на пол бухнулись тяжёлые тарелки. Долохов непроизвольно вздрогнул. Он даже не заметил, как уснул, пытаясь открыть замок беспалочковой Алохоморой. Впрочем, вполне вероятно, что это был обморок.       Стараясь не делать чересчур резких движений, каждое из которых чувствовалось так, будто ему в голову вонзались раскалённые гвозди, он подошёл к своей посуде. Два года заключения выработали привычку приходить в сознание, как только в камерах раздавался звон тарелок. А учитывая, что на весь процесс им давалось минут тридцать, он был даже благодарен тому, кто предложил оставить этот звук.       Блюдо было… жутким. Долохов осторожно подцепил его ложкой — Министерство разрешало им пользоваться столовыми приборами, хотя Антонин и не видел ножей с того последнего ужина у Розье. Склизкая субстанция, несмотря на отвратительный вид, пахла на удивление неплохо — по меркам Азкабана, само собой. На вкус же это было чем-то похоже на картофельное пюре с дешёвой говядиной. Впрочем, Антонин не жаловался. Здесь уже через месяц ты забываешь о своих пристрастиях и ешь всё, что дают.       Под аккомпанемент голодного желудка он отправил в рот ещё одну ложку. С каждой съеденной порцией по телу будто бы разливалось тепло. Долохов зевнул и посмотрел на свою подстилку. Можно было спать сколько угодно, но после каждого приёма пищи в сон клонило с такой силой, что временами Антонин задумывался, а не подмешивают ли им разбавленный напиток живой смерти.       Будто в подтверждение это гипотезы Руквуд, уже покончивший со своей порцией, завалился на койку, без промедления отправившись в царство Морфея. Долохов подавил усталый зевок. Он бы с радость последовал примеру своего товарища, вот только сон в окружении дементоров ему не улыбался. Наконец покончив со своей порцией — к тому времени прошло уже около двадцати минут — он откинул тарелку в дальний угол. Она медленно покатилась и, покрутившись вокруг своей оси, остановилась на месте, так и притягивая взгляд. Антонин сглотнул и с силой отвернулся. Даже такая дрянь, как Азкабанская еда, могла показаться аппетитным блюдом.       Подняв голову, Долохов поймал жадный взгляд своего соседа. Морфин, который как всегда прикончил свою порцию в мгновение ока, теперь во все глаза смотрел на чужие миски. — Эй, Морф, — лениво окликнул его Антонин. Еда привела его в благосклонное настроение. - Здесь всегда такая паршивая жрачка или это мы такие везучие? — он попытался ухмыльнуться, но голова вновь дала о себе знать, так что он оставил попытки.       Морфин, так и не отвернувшись от тарелки, дёрнулся и вцепился в бороду левой рукой. Также, как и всегда, когда кто-то обращался к нему по имени. За то время, что они общались, Антонин, сам того не желая, выучил все его повадки. Вообще-то, сложно этого не сделать, когда вы всё время друг у друга на виду. — Нет, — наконец решил Морфин. Он редко был многословен, но Долохова это устраивало. К своему удивлению, он нашёл в нём хорошего собеседника. Несмотря на то, что говорил он мало, слушателем Гонт был превосходным. Просидев в тюрьме около сорока лет и из-за этого пропустив все события, происходящие в большом мире, он с нездоровым интересом вслушивался в рассказы Антонина об их «достижениях», временами вставляя свои комментарии.       Долохов прикрыл глаза, ожидая. Его манеру вести разговор он понял уже через несколько дней. Правда, нельзя сказать, что они вели длинные светские беседы. В основном они перебрасывались короткими репликами, которые, в свою очередь, каким-то образом складывались в долгие, иногда часовые разговоры. Временами в них вступал и Руквуд, но всё же это происходило не так часто — бывший невыразимец предпочитал слушать, собирая возможный компромат. Просто по привычке. — Внизу, — он ткнул пальцем в пол, указывая на более «лёгкие» уровни, — было вкуснее. А ещё этих было меньше, — он не стал уточнять, но было ясно, что речь идёт о зависшей возле соседней камеры фигуре.       Вновь молчание, нарушаемое лишь завываниями ветра. Антонин медленно открыл глаза. На лице Морфина застыла глупая мечтательная улыбка, которую не могла скрыть даже его спутанная борода. Она частенько мелькала на его лице, когда их разговор переходил на темы Слизерина или некоторых идей Тёмного Лорда. Долохов задумался: вспоминал ли Морфин прелести первого заключения или же его мысли заняли картины свободы. — Не жалеешь, что замочил тех троих? В конце концов, вполне мог остаться на воле, — по многочисленным разговорам Антонин легко узнал, за что сидит его товарищ. Хотя, если честно, тот никогда и не скрывал этого. Наоборот, Морфин гордо и во всеуслышание пересказывал свои подвиги. В такие моменты Долохов только качал головой. Ему совершенно не нравилось то, с какой поистине гриффиндорской безрассудностью этот парень кинулся в дело.       С очередным звоном еда исчезла обратно. Антонин раздражённо цокнул. Как бы он не старался, он продолжал считать Морфина скорее младшим товарищем, мальчишкой, кем-то, вроде младших Блэка и Крауча, которых он самолично обучал некоторым любопытным заклинаниям собственного производства. — Нет! — резкий ответ Морфина был вполне ожидаем. — Я долго этого ждал, и рад, ч-ш-што поконч-ш-шил с-с-с этими мерз-з-зкими маглами! — как и обычно, когда он был возбуждён, его язык заплетался, а с губ срывалось шипение, в котором с трудом можно было разобрать смысл его слов. — Одно плохо, кольцо потерялось, — добавил он, успокоившись. — Старик меня за это убьёт, обязательно убьёт…       Антонин автоматически кивнул, голова ожидаемо заныла. Эту историю он тоже слышал много раз и почему-то ни капли не сомневался, что Марволо Гонт, будь у него возможность, обязательно свёл бы единственного наследничка в могилу. И ему не мешало то, что они никогда не были знакомы лично — когда речь заходила о его отце, Морфин был щедр на слово, так что Долохову даже не требовалось напрягаться — за свою жизнь он повидал множество магов со схожими характерами. — И всё же не понимаю, что ты на них накинулся, — Антонин скорее рассуждал вслух, чем спрашивал. — В первый-то раз был просто сглаз, но ведь… — за решёткой проплыл дементор, и он прервался, глубоко вдохнув, -…авада это уже совсем другое.       Морфин, последние несколько минут с безразличием смотрящий на собственные колени, дёрнулся, словно от пощёчины, и повернулся обратно к Долохову. Тот нахмурился. Это привычку Гонта он тоже знал; щуриться и пытаться взглянуть тебе прямо в лицо он мог только в одном случае — пытаясь понять, можно ли тебе доверять.       В последний раз Антонин ощущал на себе этот взгляд около двух месяцев назад, когда во время плановой проверки тюрьмы они наконец смогли продержать разговор дольше ста тридцати минут — обычно дементоры, не сдерживаемые носящимися по коридорам патронусами, не церемонились и в скором времени оказывались возле тех, у кого вдруг прорезалось красноречие. Тогда речь зашла о родословных, и Морфин вслушивался в каждое названное Антонином имя так, будто силился вспомнить упомянутого человека. — Это не твоё дело, — весьма грубо ответил он, наконец придя к окончательному решению. — Так было надо, Реддлы это з-з-зас-с-служ-ж-жили, — голос Гонта дрожал от ярости, когда он произносил эту фразу, а после Морфин резко развернулся, уткнувшись лицом в каменную кладку.       Антонин замер. Едкие ругательства на родном языке застыли у него на губах, так и не вылетев наружу. Реддл… он знал эту фамилию, а уж её владельца он точно никогда не забудет. Вот только возможно ли это?       Антонин задумчиво уставился на спину Морфина, а в голове начинало гудеть от лавины мыслей, внезапно пришедших на ум. Какое-то время он просто сидел; его взгляд расфокусировался, но он этого даже не заметил, пытаясь осмыслить то, что пришло ему на ум. Так прошло две минуты. Потом ещё три. А потом, когда счёт подходил к семи, он вдруг тихо рассмеялся, не замечая вновь разыгравшейся мигрени. Никто не обратил на это внимание — мало ли, кто ещё мог сойти с ума.       Глубоко вздохнув, Долохов не без труда взял себя в руки. Нет, ему был необходим сон и чем скорее, тем лучше; сейчас он полностью уверился в этом. Антонин не был уверен, было ли это влияние Руквуда или же он действительно медленно сходил с ума, но за эти несколько минут он, сам этого не заметив, вдруг пришёл к мысли о том, что Морфин действительно мог бы быть отцом Лорда.       При одном воспоминании об этой идее хотелось вновь разразиться смехом, но он опасался, что его голова может этого и не выдержать. На самом деле если рассматривать цепочку рассуждений по отдельности, то всё казалось достаточно логичным, но если брать в целом… Нет, это просто глупо. В конце концов, мало ли Реддлов в стране? Это была далеко не редкая фамилия, так что вполне вероятно, что Лорд всего лишь однофамилец этих несчастных магглов.       Во второй раз мысль о том, что Морфин действительно завёл ребёнка с магглой, казалась ярко-выраженным бредом. Антонин не сдержался и всё же захихикал. Нет, он явно медленно сходит с ума…       Но всё же он просто обязан выяснить, что такого у Морфина с этими магглам. Для себя он уже решил, что сделает это к следующему Рождеству.

***

      Антонин не знал, сколько прошло времени с того разговора — пытаться посчитать здесь дни было просто невозможно, ведь в какой-то момент ты терялся в часах и переставал понимать, когда кончаются одни сутки и начинаются другие. Всё, что он знал — сейчас где-то там, на воле стоит жаркое лето.       Вот только вечным заключённым вроде них оно не светит. Давно прошло то время, когда они, ещё школьники, так ждали окончания этого, как им тогда казалось, бесконечного мая. Сам Антонин давно перестал считать, сколько раз он мечтал о скорейшем наступлении осени. Мечтать о свободе он давно перестал.       Теперь же верхом желаний было первое сентября. Не сказать, что он раньше не любил этот день, но теперь у этой симпатии была другая причина. Климат Северного моря оставлял желать лучшего, и уже к середине сентября за решётчатым окном медленно планировали редкие снежинки.       Вот только если снег, по крайней мере в ближайшие к лету месяцы, был не самым частым явлением, то почти не прекращающийся ливень давно стал верным спутником всех заключённых, навещая их каждый сезон и не оставляя до самого конца.       Пытаться закутаться в собственную робу было бесполезно, но Антонин всё ещё не оставлял попыток согреть хотя бы руки. Удар молнии осветил грязные камни, а восточный ветер изменил траекторию капель, вновь отправляя их внутрь камер. Долохов отпрянул от стены, надеясь остаться сухим, и по-чёрному завидовал тем счастливчикам, что сидели на южной стороне. Судя по ощущениям, в их сторону ещё не задувало.       При очередной вспышке грома он зло закусил губу — они уже давно были искусаны в кровь — и с ненавистью посмотрел на слетевшихся к соседней камере стражей. Даже теперь по прошествии стольких лет согревающие чары выходили у него далеко не через раз, а уж пробовать наложить их в присутствии пяти дементоров глупо было и пытаться — результат был бы тем же, как если бы он хотел выбраться из камеры, проскользнув сквозь узкие щели между прутьями решётки. И даже то, что крикливая старуха из камеры за стеной наконец сдохла, не могло поднять настроения.       Впрочем, кое-кто другой был весьма рад внезапной кончине и далеко не из-за того, что ведьма была до жути раздражающей. — Развлёкся? — лениво спросил Долохов, когда родственники, выглядящие как последние оборванцы с Лютного, наконец ушли из коридора, забрав с собой тело. — Вполне, — голос Руквуда звучал совершенно безразлично, но всё было видно по глазам. Спор с этими плутами явно принёс ему немало удовольствия. С тех пор, как Август стал его соседом, Антонину редко доводилось видеть его счастливым. В основном это происходило в те редкие дни, когда служащие Министерства проводили полугодовую проверку.       Тем временем гроза не собиралась останавливаться, продолжая идти с новой силой. Под очередной раскат грома Долохов всё-таки смог вновь накинуть согревающие чары. За годы, прошедшие с его первой удачной попытки, он наловчился равномерно накладывать их на свою одежду, и несмотря на то, что наколдовать их всё равно было непросто, если они выходили, то выходили эффективными. Пожалуй, он даже мог собой гордиться. — Ну и как? Много нового? — теперь, когда он больше не дрожал от холода, Антонин был в даже неплохом настроении. Ещё бы прекратился этот дождь… — Ну… — он дыхнул на ладони в попытке согреть их. В отличие от Долохова, Руквуд так и не освоил беспалочковую магию, -…говорит, сквибы начали чересчур громко вякать. Представляешь, требуют возможность входить в состав Визенгамота, — Август, как и обычно, сообщал новости безэмоциональным тоном, и было непонятно, рассержен он или же заходится в смехе. — Сквибы, говоришь… — задумчиво повторил Долохов. Он считал, что уж кто-кто, а сквибы-то точно не имеют прав что-либо требовать. Они были никем в магическом обществе и редко имели за собой хоть сколько-то сильных родственников. Лучше бы им всем залезть куда поглубже да не высовываться. Хотя, ничего против десятков-трёх ежей он не имел… — Морфин, а ты что думаешь о сквибах? — делано спросил Руквуд, и Долохову на миг показалось, что они вновь в гостиной у Лестрейнджей, пьют вино и обсуждают положение дел в стране. Вот только вновь грянул гром, и видение прошлого рассеилось.       Ответил Морфин далеко не сразу. Вопрос застал его за немудрёным занятием — он медленно скрёб каменную стену. В таком состоянии Гонт пребывал уже около трёх часов. Впрочем, это никого не удивляло. В конце концов, все из них успели как минимум один раз побывать в этой своеобразной «коме».       Слова Руквуда вернули его в реальность. Сбитый палец застыл в сантиметре от новой, ещё не глубокой трещины. Сам Морфин замер словно изваяние, и лишь его левая рука попеременно сжималась и разжималась в кулак. — Пас-скуды!.. — с яростью прошипел он. Антонин с трудом разобрал сказанное, слишком уж похоже это было на парселтанг. — Они!.. — он скрипнул зубами и сказал что-то ещё. Вот только он окончательно перешёл на змеиный язык, и его соседи могли слышать лишь гневное шипение.       Тем не менее вскоре и оно сошло на нет, а Морфин, всклоченный и всё ещё кипящий от злобы, вдруг поднялся и начал медленно шагать по камере. Долохов с удивлением смотрел за его действиями. В подобном состоянии он видел Гонта лишь пару раз, после разговоров об их заключениях. Вот только для этого требовались время. Сейчас же он завёлся с пол-оборота. — Неблагодарная дрянь! — вдруг воскликнул он, резко остановившись. — Мраз-з-зь! — он вновь перешёл на парселтанг.       Антонин посмотрел на Руквуда. Тот явно не ожидал подобной реакции на свой, казалось бы, безобидный вопрос, и теперь изнывал от желания увидеть, что же там происходит. Впрочем, к этому времени запал Морфина кончился, так что под очередной аккомпанемент грома он, наконец, опустился на пол там же, где и стоял. — С-суки они, — уже с меньшим остервенением выдал он, крепко сжав кулаки. — Неблагодарные с-с-суки. Таких, — он говорил чуть ли не шёпотом — сказывалась привычная слабость, — надо сразу кончать.       Он буквально дрожал от ярости, и Антонин был уверен, что тут укрылась какая-то грязная история. — Морфин, — осторожно, будто перед ним был маленький ребёнок, начал Руквуд. — Морфин, ты ведь говоришь о каком-то конкретном сквибе, — Август не спрашивал, он утверждал. — Меропа, — несмотря на то, что в этом слове не было нужных звуков, Морфин всё равно смог прошипеть его, а презрения в голосе последнего Гонта было столько, сколько Долохов не слышал за всю свою жизнь. — Потас-скуха поганая! — от переполнивших его чувств он со всей силы ударил по стене. Из рассечённой о неровный камень руки закапала алая кровь, но Морфин не обратил на это внимания. — Мужа ей з-захотелос-сь, — противно протянул он, но под конец сорвался на прерывающееся кашлем шипение. — Меропа? — Антонин был уверен, что это имя мелькает в речи его соседа впервые. — Кто это? — Дрянь последняя! — Морфин хотел было вновь вскочить на ноги, но покачнулся и, махнув кровоточащей рукой, приземлился обратно. — С-сес-стричка это моя, — невесело усмехнулся он. — Пока мы в тюрьме гнили, эта ш-шаболда быс-стыж-жая с-сбежала с-с этим магглом, — в его глазах плескалась ярость, но сил на ещё одну вспышку гнева просто не осталось. — Небось сдохла где-нить на помойке, когда этот Реддл её бросил. Так им и надо, — пробурчал он себе под нос.       Руквуд всё тем же успокаивающим тоном задал Морфину ещё один вопрос. Но Долохов не слышал ни самого вопроса, ни последующего за ним ответа. Он задумался над тем, что только что узнал, ведь о том, что кроме сына у Гонтов была ещё и дочь, он не знал и даже не подозревал. И эта, казалось бы, незначительная деталь открывала глаза на многие несостыковки. Она была той самой последней деталью, что потерялась ещё в самом начале сборки сложного пазла, чтобы в конце, когда вы совсем отчаялись и решили со всем покончить, оказаться на столе, накрытой небольшой кружевной салфеткой. В конце концов, раз Морфин не может быть отцом Лорда, то почему бы ему не быть его дядей?       Долохов нервно фыркнул. А ведь Руквуд почти угадал…       Антонин медленно качнул головой. Ему надо было сосредоточиться. Пусть он и знал, что Лорд — полукровка, узнать его родственников он уж никак не ожидал. Впрочем, теперь-то их у него нет. По крайней мере, троих. Подумать только, Морфин, сам того не ведая, убил своих свояка и его родителей. Хотя, почему не ведая? Он вполне мог узнать об этом, если бы… Если бы, к примеру, Лорд захотел узнать подробности о своей семье.       Долохову показалось, что для него только что снизошло озарение. А ведь все эти факты, по отдельности казавшиеся совершенно несвязанными, вместе складывались в весьма логичную картину. В конце концов, почему это Морфин более десяти лет спокойно жил бок о бок с Реддлами, а потом вдруг кинулся на них? Вряд ли он просто вдруг захотел заавадить их, потеряв при этом фамильный перстень… А ведь если подумать, то году-так в сорок четвёртом, когда они вместе с остальным сидели у Нотт, на руке Лорда как раз был перстень, которого у него явно не было, когда Антонин выпустился из школы.       Долохов моргнул. Кажется, теперь он знал, куда подевалась фамильная ценность Гонтов. Вот только что ему теперь делать с этой информацией?       Вопреки ожиданиям, к окончательному решению прийти ему так и не удалось. Стоило прийти к одному решению, как мысль, до этого даже не забегавшая в дебри разума, вдруг становилась главенствующей и заставляла закрыть открывшийся было рот. Молчать. Оставить эту тайну при себе.       Вот только, что куда интереснее, мысль каждый раз была новой. Временами ему хотелось быть другим, отличным от других заключённых, тем, кто знает больше всех. Здесь, в окружении высасывающих из тебя всю радость тварей это происходило довольно часто — гордость и тщеславие всё же куда приятнее, чем всепоглащающая тоска и уныние.       Впрочем, не стоит думать, что причина всегда была именно в этом. Очень часто он ловил себя на мысли, что просто обязан поделиться этим с Руквудом. В конце концов, Август всегда умел хранить секреты. Но всё же рассказать ему он так и не смог. Почему-то это казалось чем-то сродни предательству.       В то же время мысль рассказать обо всём Морфину, пусть и посещала его, но никогда не задерживалась дольше, чем на пару минут быстрых раздумий. Парень — Долохов так и не смог избавиться от этой привычки — может, временами и вёл себя довольно раздражающе, но всё же помогал скрашивать бессчётные дни. Так что Антонин, пусть и не собирался это признавать, привязался к неудачливому потомку Слизерина. Его простые незатейливые фразы ни о чём были именно тем, что помогало отвлечься от мыслей об окружающих его стенах. А шипение, на которое Морфин в последнее время срывался всё чаще, больше не пугало, а наоборот успокаивало.       Рассказать ему правду было бы жестоко. Последний Гонт мог часами говорить о том, что он сделал бы с магглами, будь он на свободе. Временами эти речи были жестокими, временами лишь глупыми идеями вроде выросших на голове рогов. В любом случае любви к ним он не питал, и Долохов даже не представлял, как его медленно сходящий с ума приятель отреагирует на эту новость. Единственным, что удерживало его от окончательного сумасшествия — мысль о том, что он здесь не напрасно. Убийством Реддлов он гордился почти так же, как и своим родством с Салазаром. — Это было забавно, — признался как-то он, тихо хихикая. — Они даже не поняли, что происходит, а уже были мертвы.       Долохов не мог с ним согласиться. Годы в обществе таких мастеров, как Лестрейнджи и Мальсиберы, убедили его в том, что простая Авада самый скучный из возможных способов. А в методах Лорда, пусть и молодого, сомневаться не приходилось.       Но Антонин молчал, лишь кивая время от времени.       Однако в один день всё изменилось. Сначала всё шло как обычно в феврале: за окном падали хлопья снега, а дементоры, теперь ощущающиеся скорее как неотъемлемая часть жизни, скользили по коридорам, заставляя недавно попавших сюда преступников лезть на стены. И появление в этих тусклых стенах броской ярко-фиолетовой мантии только-только проснувшийся Долохов с ужасом принял за окончательное пришествие сумасшествия.       Пока он быстро моргал и тёр глаза, тщетно пытаясь избавить от этой «галлюцинации», она встала и, пробормотав что-то себе под нос, вышел обратно в общий коридор. Края его мантии плёлся за ним по грязному полу, мерцая жёлтыми звёздами. — Не думал я, что так становятся психами… — он провёл по ладони, тревожа заработанную пару дней назад рану. Рука неприятно заныла, как и в тот день, когда он случайно рассёк её о стену. — Не волнуйся, ты ещё в порядке, — успокоил его Руквуд. — Наверное, — добавил он, чуть подумав. — Хочешь сказать, Дамблдор мне не померещился? — с сомнением спросил Долохов. С одной стороны, было приятно, что его крыша всё ещё с ним, а с другой, создавало только больше вопросов. — И что старику здесь понадобилось? — он посмотрел на Руквуда, уверенный, что тот обязательно всё знает. — Понятия не имею, — с разочарованием ответил Август. — Но, кажется, он заходил к Морфину. Кстати, как он там? — без особого беспокойства спросил он, кивнув на стену.       Долохов прищурился — за годы в Азкабане его зрение значительно ухудшилось. Морфин осел на пол. Его глаза были закрыты, а голова запрокинута на бок. Если бы его грудь не продолжала быстро, словно после марафона, вздыматься и опускаться, его можно было бы легко принять за труп. — Отвратно, — честно ответил Антонин. — И что старик с ним делал? — Это у тебя надо спросить, — Руквуд поморщился и схватился за колено. — Я ничего не видел, — с досадой пояснил Долохов. — Угу, ты всё проспал.       Долохов пожал плечами. Он не собирался обвинять себя в этом. — Проф ещё спрашивал о нём, — добавил Руквуд, медленно массируя колено. — Ну, ты знаешь, кто, что и как. — И что ты ответил? — почему-то от мысли о том, что Дамблдор интересуется их соседом, становилось тревожно. — Ничего, — Руквуд поднял голову и посмотрел на товарища так, словно тот только что обвинил его в измене. — А этот, — он скривился и кивнул в сторону старика, которого пригнали сюда года три назад, — протрепался. Рассказал о его причитаниях по кольцу.       Долохов тяжело вздохнул. В последние несколько месяцев Морфин словно постарел на несколько лет, почти всё время шепча что-то на парселтанге, а если и переходил на обычную речь, то редко говорил о чём-то кроме фамильного перстня. — Как думаешь, может, мы были правы, может… — Руквуд переглянулся и, подтянув ногу, подполз к решётке, — может, это связано с Лордом? Может, он возвращается? — в его взгляде читалась нескрываемая надежда, и Долохов его прекрасно понимал. Несмотря на то, что сейчас Азкабан не казался столь же отвратным местом, как десять лет назад, это не отменяло того факта, что они всё ещё заперты в худшей тюрьме в Великобритании. — Это было бы замечательно, — Долохов мечтательно зажмурился, непроизвольно схватившись за предплечье. — Поскорее бы, — Руквуд провёл рукой по лицу, не сдерживая усталого зевка. Ещё несколько минут он уверенно рассуждал о чём-то приземлённом, пока с очередным зевком не ушёл к своей койке в углу, а до Долохова донеслось его сопение.       Он и сам чувствовал себя так, будто вот-вот вновь упадёт в сон, но стоило закрыть глаза, как перед ним появлялась до омерзения цветастая мантия Дамблдора. Такая манера одеваться бесила его ещё со времён школы, а теперь вообще хотелось выцарапать себе глаза. Так что теперь он изо всех сил пытался держать себя в сознании, вновь пересчитывая трещины в стенах.       Послышался глухой стон. Антонин лениво посмотрел в его сторону и тут же приободрился, придвигаясь поближе к решётке. Морфин, морщась и зло шепча что-то себе под нос, пытался подняться на ноги. — Эй, парень, — даже теперь привычка общаться с Морфину как с младшим товарищем никуда не делась. — Ты там как, живой?       Не замечая ничего вокруг, Морфин переходил на всё более и более громкий шёпот. — Морфин, — Долохову пришлось прикрикнуть, чтобы привлечь его внимание. Гонт дёрнулся и наконец посмотрел на своего соседа. — С тобой там всё в порядке? — Перстень… потерял перстень, — он вцепился в свою бороду. — Отец меня убьёт… обязательно убьёт… — как заведённый повторял он.       Долохов яростно сжал кулак. Видеть, как кто-то сходит с ума, было неприятно, а когда ты знаешь этого человека на протяжении многих лет, это становится даже больно. А Морфин, пусть и не подозревал об этом, стал ему хорошим товарищем. — Морфин, послушай меня! — рыкнул он, наконец придя к определённом решению.       Гонт дёрнулся, будто ему влепили пощёчину, и затих. Его взгляд наконец собрался, стал осмысленным. — Чего тебе, Энти? — как-то устало спросил он, вновь непроизвольно напомнив о своём возрасте. Долохов вновь подумал, что тот вряд ли долго протянет. — Думаю, я знаю, куда… пропал твой перстень, — он произнёс это медленно, до самого конца сомневаясь в своём решении. — Где он?! — во взгляде Морфина зажёгся погасший было огонь безумия, а сам он бросился к решётке так резво, будто ему не было и двадцати. — Скажи мне!.. — он резко прервал фразу громким болезненным кашлем. — Скажи мне, где оно, — вновь повторил он уде тише, но так же уверено. — Я не знаю, где оно, — разочаровал его Долохов. — Но я знаю, почему оно пропало, — тут же добавил он, заметив, как резко осунулся Морфин. — Ты его не терял, у тебя его украли. — Украли?.. — с непонятным эмоциями спросил он. — Да, — Антонин согласно кивнул. — Это произошло после того как… после того как ты убил Реддлов, — пояснил он. Говорить правду о Лорде Долохов всё ещё не собирался, но почему бы не сказать часть правды? Что-то, что поможет успокоиться. — Украли… — с яростью повторил он. — Кто это с-с-сделал? — Ты его не знаешь, — вновь солгал он. — Но если тебя это утешит, то он погиб лет десять назад. — Погиб… вор погиб… — Морфин расплылся в широк, прямо-таки детской улыбке. — З-з-значит, я не виноват, я не потерял, — казалось, всё счастье, что было сейчас в Азкабане перенеслось к нему. — Да, да, я не виноват, — он истерично захохотал, срываясь на кашель. — Я не виноват, а мерз-з-зкий вориш-ш-шка мёртв, — он вдруг резко опустил голову, пытаясь вглядеться в лицо Долохова. — С-с-спас-с-сибо, — тихо, но уверенно произнёс он. На лице было написано невероятное облегчение, взгляд был на удивление осмысленным, а правый зрачок, наконец, смотрел не куда-то в угол, а прямо — в лицо своего соседа.       Долохов кивнул и пробормотал что-то в ответ, но Морфин этого уже не услышал. Со всё той же счастливой улыбкой он облокотился на решётку, просунув руку сквозь решётку и царапая ногтями каменный пол в такт какой-то мелодии. Смотря на него, Антонин мог только размышлять, правильно ли он поступил.       А на следующий день дементоры вынесли тело Морфина Гонта, похоронив его на заднем дворе. Ему было девяносто лет, сорок семь из которых он провёл в худшей магической тюрьме по ложному обвинению.