Совет брата

      Стояла летняя ночь, и в комнате было темно. И хотя было тихо — очень тихо — я знал, он был там.       — Брат?       Мне ответила тишина. Я закрыл дверь и со свечой в руке прошел в дальний угол комнаты, где у холодной стены стояла узкая жесткая постель. Дрожащее пламя свечи осветило высокие полки, заставленные книгами, затем стол у высокого окна с закрытыми ставнями, и наконец — его. Он сидел на постели, опустив голову на руки; подле него лежал меч, и клинок его сиял новизной в тусклом свете. Рядом темной грудой было брошено зелено-коричневое снаряжение следопыта.       — Ты не мог бы убрать свечу, Боромир.       Не говоря ни слова, я поставил свечу на сундук и сел подле него. Долгое время он ничего не говорил, ибо в словах не было нужды в тот момент, и я не прикасался к нему, зная, что он не вынесет этого. И в темноте я слышал, как он судорожно вдыхал воздух, и при каждом вдохе руки его дрожали. И внезапно я ощутил ненависть к нему — к человеку, что был нашим отцом.       — Что он сказал тебе? — Спросил я тихо. — Ты должен рассказать мне.       — Много того, что я не вынесу повторить.       Он неловко пошевелился, словно каждое движение причиняло ему боль. Медленно, я отвел его руки от лица, и пальцы мои дрожали, ибо внезапно я испугался того, что мог увидеть. Ладони его были теплыми и влажными, и в темноте я узнал острый запах крови. Я схватил свечу и в ее свете увидел большую ссадину на его щеке и глубокий порез под глазом, все еще сочащийся кровью. Он отшатнулся от света, и я увидел, что все было в крови — его руки и мои, и от крови слиплись его волосы.       Меня захлестнул гнев — гнев, какого я не знал никогда прежде. Я был на полпути к двери, когда его рука схватила мою.       — Нет! Не надо. Не навлекай на себя его гнев, не делай этого из-за меня. Это всего лишь порез, ничего более. Он заживет со временем.       В полумраке ярко блестел его глаз — второй был закрыт от удара и был подобен темному пятну. Он крепче сжал мою руку.       — Брат, прошу тебя — не иди к нему. Даже ты не сможешь изменить его волю.       Я знал, что через мгновение он преградит мне путь в дверях. Я стоял и смотрел на него сверху вниз, видя полный решимости взгляд — взгляд человека, готовящегося к сражению.       — Хорошо, — уступил я с неохотой. — Но ты не можешь и дальше сидеть вот так в темноте. Позволь мне послать за горячей водой и бинтами.       — Нет, подожди… Никто не должен видеть меня таким. По крайней мере, до утра — когда я должен буду отправиться в Итилиен.       — Тогда я сам принесу. Жди меня здесь.       Когда я вернулся, в комнате уже не было душно и темно: он открыл окно, впустив лунный свет и прохладный ночной воздух. Он стоял в высокой арке окна, бледный и неподвижный, подобно статуе.       — Он красив ночью, не правда ли? Быть может, я даже буду счастлив там.       И он улыбнулся — странная полуулыбка, которой я не замечал за ним прежде.       Я с шумом поставил на ящик то, что принес — таз с горячей водой, свежие бинты и крепкий ячменный спирт.       — Это правда, — ответил я, встав рядом. Вдали возвышались холмы, темные на фоне изменчивого серого неба, и над ними висел месяц цвета перламутра. — Что же касается счастья, то оно в твоих руках.       — Иногда это не так.       — Возможно, — ответил я. — Но для тебя это так.       Он ничего не ответил, и лишь его опущенный взгляд подсказал мне — упрямым ребенком он был! — что он думает иначе, чем я сказал.       — Это неважно сейчас, — мягко сказал я. — Давай, позволь мне промыть твои раны. Ты выглядишь ужасно.       Он рассмеялся и быстро прошел к постели, на которой сидел, почти не шевелясь, пока я омывал кровь с его лица и рук, лишь один раз отшатнувшись — когда ячменный спирт впервые обжег его раны.       — Так гораздо лучше, — сказал я, глядя на результат своей работы. — Ссадины пройдут со временем, но у тебя останется шрам — вот здесь.       Осторожно, его длинные пальцы нащупали опухшую щеку и полузакрытый правый глаз. Поморщившись, он поднял взгляд, и его здоровый глаз блеснул в полумраке.       — Спасибо. Это отличное утешение.       Я не смог не засмеяться, но смех не снял тяжести с моего сердца.       — Никогда прежде он не поднимал на тебя руку. Скажи мне, младший брат, что вызвало у него такой гнев?       Он поднял на меня решительный взгляд.       — Я сказал ему правду. Что я не хочу быть воином, что я не желаю уходить в Итилиен. Что всем сердцем я желаю остаться изучать мудрость наших праотцов и однажды, быть может, стать таким же мудрым, как Митрандир. И я сказал ему, что был бы счастлив сложить свой меч и никогда более не поднять его!       Долго смотрел я ему в глаза, пока он, наконец, не отвернулся.       — Ты правда сказал так? Это было неразумно с твоей стороны. Ты же знаешь, он не выносит, когда ему перечат.       — Как и я! — с юношеской пылкостью воскликнул он.       — Но ты не Правитель Минас Тирит. Ты всего лишь его сын, как и я, и ты должен выполнять его волю.       Молчание.       — У меня есть совет для тебя, младший брат. Сделай, как он велит — нет же, сядь спокойно и выслушай меня, ибо я не закончил. Сделай, как он велит, научись тому, чему сможешь, ибо он по-своему мудр. Очень искушен он в мудрости нашего народа, и он видит дальше и глубже, нежели мы. Любовь, долг, послушание, верность — это то, что ты должен ему, ибо он твой отец и твой Правитель, как и мой. И будучи его сыновьями, мы должны ему больше, чем кто-либо — ибо если не мы, его сыновья, воздадим ему это от всего сердца — кто тогда?       И он посмотрел на меня — без гнева, без ненависти, без слов. Лишь что-то в его взгляде сказало мне, что он понял жертву, что должен был принести. И в глубине сердца я скорбел за него, ибо в отличие от меня он не ощущал радости битвы и не видел красоты пущенной в полет стрелы.       — Не всем дано следовать своим мечтам, — мягко сказал я. — Быть может, и у него были мечты — когда-то давно; быть может, он отказался от них так же, как это придется сделать тебе, чтобы выполнять то, что велят долг и честь.       — Но почему Итилиен? Почему не Стража Башни или Гарнизон Осгилиата? — Спросил он бесцветным голосом. — Шестнадцать лет прожил я здесь, и теперь мне дана лишь ночь на прощание — и она уже почти миновала.       Он посмотрел на меня с такой тоской, что слова застряли у меня в горле, и я не мог ответить. Медленно, он раскрыл свои сжатые в кулаки ладони — изящные ладони поэта или арфиста — но нет, левая была покрыта шрамами от меча и тетивы. И в этом простом жесте я увидел отчаяние, но было в нем и нечто еще — нечто большее.        — В Итилиене должен я оставаться, покуда он не прикажет мне возвратиться.       Я ощутил, как гнев поднялся краской по моим щекам, но подавил слова, что чуть было не сорвались с моего языка без дозволения. Ты мужчина, и веди себя, как подобает мужчине, сказал я себе.        И я ответил:       — Покуда он не прикажет тебе возвратиться… Так он сказал? Я не знаю, что ответить тебе на это, но, быть может, он даст тебе ответ, когда придет время.       — Может быть, — произнес он задумчиво.       Долго он ничего не говорил — лишь его тонкие пальцы водили по сверкавшему в полумраке лебедю, выгравированному на эфесе его меча. Как мог он прикасаться к нему, зная, что рука, даровавшая его — та же рука, что ударила его? Затем он поднял взгляд, и я увидел в нем страх.       — Но что мне делать, если он не пошлет за мной? Мне придется оставаться в Итилиене до конца моих дней, среди чужаков? О, Боромир, подумай только — что, если это так!       — Глупости, — ответил я, положив руки ему на плечи и крепко сжав их. — А теперь послушай. Ты его сын и он любит тебя. Дай его гневу утихнуть, и я поговорю с ним, я потребую твоего возвращения. А ты тем временем делай все, что от тебя зависит, и со временем ты станешь воином, коим он будет гордиться. Я уверен в этом. Но это будет нелегко, младший брат. Следопыты Итилиена не похожи на других воинов нашей страны, они выносливее и беспощаднее в битве, и их Капитан — жесткий человек, следующий по своему пути, но справедливый. Ты многому научишься у него. А теперь обещай мне, что сделаешь, как я говорю.       И я услышал его голос — обычно спокойный, но в тот момент нетвердый от страха и горя.       — Но где мне взять силы? Это не мой путь.       — Ты найдешь их, — ответил я, слегка встряхнув его.       Он не ответил, но прижал к себе темно-зеленый плащ с капюшоном и коричневый кожаный доспех, что ему предстояло надеть завтра и носить последующие дни, месяцы и, возможно, годы. И я видел, как он обернулся на полки с книгами, и как надолго взгляд его задержался на них с любовью — словно он принимал свою новую жизнь и прощался со старой. И видеть это мне было почти невыносимо.       — Я даю тебе слово, — услышал я его голос. Затем последовал глубокий судорожный вздох. — Он получит любовь, послушание и верность от меня, как мой Правитель и отец. И я отложу в сторону все мои надежды и мечты, покуда не придет время вернуться к ним. Пусть это будет моим даром ему и Гондору.       — Ты молодец, младший брат, — ответил я, улыбаясь. — А теперь иди спать, ибо завтра тебе предстоит долгий путь.