Возвращение

— Меня совсем не интересуют такие мужчины, как вы, глава клана Цзян. — А тебя никто не спрашивает. Вообще-то Вэй Усянь ожидал, что Цзян Чэн скривится и прогонит его прочь, побрезговав иметь дело с обрезанным рукавом. Либо можно будет сказать, что Вэй Усянь, то есть Мо Сюаньюй, предпочёл бы Лань Ванцзи, и тогда Цзян Чэн, ненавидящий, когда ему кого-то предпочитают, обратил бы свою злость на второго Нефрита, а Вэй Усянь под шумок сделал бы ноги. Но Цзян Чэн не поддался на уловку и указал сопровождавшим его адептам: — Взять его. Лань Ванцзи шагнул вперёд, положив ладонь на рукоять Бичэня. — Глава клана Цзян, этот человек… — Напал на моего племянника, использовав техники тёмного пути, — перебил его Цзян Чэн. — Я забираю его в Пристань Лотоса, чтобы допросить. Если у Ханьгуан-цзюня есть что сказать в его защиту, он может присоединиться к допросу. — Цзян Чэн неприятно усмехнулся. — Вопреки слухам, мы не казним без суда. Двое адептов Юньмэн Цзян взяли Вэй Усяня под руки и подтолкнули вперёд, вынуждая идти с ними. На Лань Ванцзи смотрели так, словно боялись, что он вот-вот выхватит меч и отобьёт у них пленника. Но он лишь проводил Вэй Усяня взглядом, в котором тому почудилось обещание действительно прийти за ним. Цзян Чэн тоже поймал этот взгляд, и его усмешка сделалась ещё шире. Как будто два хищника делили добычу, и он победил. Всю дорогу до Ступней Будды Вэй Усянь нарочито громко ныл и причитал, жалуясь на жестокость главы клана Цзян, который схватил его и тащит на суд, а ведь он ничего, совсем ничегошеньки не сделал, просто мимо проходил. Замолкал только когда Цзян Чэн не выдерживал и, замахиваясь Цзыдянем, орал на него, требуя заткнуться. Получить Цзыдянем Вэй Усянь не хотел. Потом Цзян Чэн успокаивался, и Вэй Усянь вновь начинал жалобно ныть себе под нос, всё громче и громче. К концу пути ведущие его адепты уже скрипели зубами от злости, но не смели дать пленнику по шее, опасаясь гнева главы ордена. В гостинице, где они остановились на ночь, Цзян Чэн велел затащить Вэй Усяня в одну из комнат и охранять. Флейту отобрал сразу, так что позвать на помощь Вэнь Нина Вэй Усянь не мог, да и не хотел им рисковать. Использовать же тёмную энергию означало раскрыть себя. Так что Вэй Усянь уселся на единственный стул и состроил жалобное лицо: — Дали бы хоть поесть бедному пленнику! Умру от голода, что люди подумают? Что глава клана Цзян замучал невинного человека! — Глава клана Цзян не велел, — сдержанно ответил старший из адептов. Вэй Усянь его не помнил. — Тогда пить! Неужто вам глотка воды жалко? Тот же адепт вздохнул, отстегнул от пояса флягу и бросил её Вэй Усяню. Тот ухмыльнулся, сделал несколько глотков и поставил флягу на стол. — А что за слухи, про которые говорил Ханьгуан-цзюнь? Глава клана Цзян кого-то казнил? — Глава клана Цзян таких, как ты, бросает в тёмные подвалы! — не выдержал второй адепт, помоложе, глядя, как товарищ идёт за своей флягой. — А потом пытает, чтобы сознались в своих преступлениях! Ломает кости, сдирает заживо кожу, подвешивает на крючьях! А тем, кто много ноет, вырывает языки раскалёнными клещами! — А как же они тогда признаются? — с интересом спросил Вэй Усянь. — Жестами! — Юй Чуань, хватит. Младший адепт замолчал, но, поймав взгляд Вэй Усяня, украдкой щёлкнул пальцами у рта, изображая клещи. Вэй Усянь широко улыбнулся. Если этот сопляк решил, что угрозы заставят его замолчать, он просто не знает, с кем связался. И завтра в этом убедится. Когда в комнатку вошёл Цзян Чэн, оба адепта выпрямились и замерли у стены, как статуи. — Идите вниз, — приказал Цзян Чэн, даже не взглянув на них. — Я сам с ним разберусь. — Глава клана Цзян, стоит ли нам охранять… — Вниз, я сказал! Адептов как ветром сдуло. Вэй Усянь их понимал: спорить с Цзян Чэном, когда он не в духе, никому не хотелось. Захлопнув дверь, Цзян Чэн наложил на неё запирающее заклинание, а после и заглушающее — теперь никто не смог бы расслышать доносящиеся изнутри звуки. Вэй Усяню стало не по себе. Он был уверен, что Цзян Чэн не узнал его, но теперь ему начало казаться, что угрозы молодого адепта были не совсем выдуманными. Слухи ведь откуда-то берутся. Но Цзян Чэн не стал бы его пытать, верно? Уж точно не в гостинице. Да нет, вообще не стал бы, что за чушь... — Значит, ты вернулся. Цзян Чэн стоял перед Вэй Усянем, скрестив руки на груди. Кажется, стул предназначался ему. Вэй Усянь вцепился руками в сиденье и заискивающе улыбнулся, глядя снизу вверх. — Ах, глава клана Цзян, не знаю, о чём вы говорите. Вы меня с кем-то спутали. Цзыдянь вспыхнул лиловой искрой. — Мо Сюаньюй никогда не увлекался тёмным путём. Тут Вэй Усянь мог бы поспорить — ритуал пожертвования тела был уж точно не светлым. — Глава клана Цзян, что о вас подумают, если узнают, что вы заперлись наедине с обрезанным рукавом? Да ещё и заглушающие заклинания наложили, чтобы никто не услышал крики страсти. Что будет с вашей репутацией? — Он округлил рот в притворном испуге. — Или вы и вправду хотите обесчестить бедного Мо Сюаньюя? Ну так знайте, что я не из таких. Я только по любви. Лиловым полыхнуло так, что Вэй Усянь невольно сжался: по его опыту, после такой вспышки Цзыдянь разворачивался и бил, причём очень больно. Но Цзян Чэн лишь сжал кулак и злобно усмехнулся. — Не такой, значит? По любви? А мне говорили, ты приставал к адептам Ланьлин Цзинь, причём ко всем подряд. Вэй Усянь промолчал. Цзян Чэн прислонился бедром к столу, и Вэй Усянь пожалел, что сидит — пятиться вместе со стулом было затруднительно. — Хочешь доказать, что ты не Вэй Усянь, а обрезанный рукав, которого даже из Ланьлин Цзинь за разврат выгнали? — спросил Цзян Чэн, улыбаясь уже не злобно, но эта улыбка нравилась Вэй Усяню ещё меньше. — Давай. И я тебя отпущу. Вэй Усянь сглотнул. То, что пришло ему в голову, Цзян Чэн не мог иметь в виду, а что ещё… — Как? — Ублажи меня. Как мужчину. Ты ведь знаешь, как это делать. Тогда я поверю. В первый миг Вэй Усянь подумал, что он спятил. Затем — что произошло ужасное, и какой-то злобный дух занял тело его шиди. Возможно, дух обрезанного рукава. Возможно, даже Мо Сюаньюя, если тот сумел найти лазейку в ритуале. Затем он заметил, как уголок рта Цзян Чэна изогнулся в злорадной усмешке, и понял, что, слава всем богам, всё с ним в порядке, а план заставить Вэй Усяня возмутиться и выдать себя такой дурацкий, что, кажется, даже лет в десять Цзян Чэн был поумнее. Потому что если уж кто из них двоих и мог считать себя бесстыжим, то именно Вэй Усянь. — Так вот оно что, глава клана Цзян, — промурлыкал он, внутренне посмеиваясь. — Вы просто стеснялись сказать при всех, что возжелали меня с первого взгляда. Ну конечно, я вас ублажу. Только расскажите, как именно вы хотите… меня? У Цзян Чэна дёрнулась челюсть. — Тебе лучше знать, как ты умеешь. Он даже сказать вслух не мог, о боги. Неужели в свои… сколько там?.. его шиди остался неискушён в любовных делах? Или это потому, что он имел раньше дело только с женщинами и не знал, как то же самое делают мужчины? Вэй Усянь удержался и не поддел его на этот счёт лишь потому, что, во-первых, Цзыдянь, а во-вторых, сам он тоже знал о весенних утехах лишь из книжек Не Хуайсана. Весьма подробных, но сколько с тех пор лет утекло… Будь он женщиной, он бы сбросил одежды и посмотрел, как Цзян Чэн краснеет при виде обнажённого женского тела. Да и рассказать, что куда следует засовывать, тоже мог бы так, что Цзян Чэн последовал бы примеру Цзинь Гуаншаня и выгнал его из гостиницы за разврат. Но вряд ли хилое тело Мо Сюаньюя произвело бы подобное впечатление, что там Цзян Чэн не видел. А что куда засовывать… и правда, куда? Зато одно Вэй Усянь помнил точно: Цзян Чэн избегал снимать одежду при посторонних. На миг его кольнула совесть, ведь он знал, почему… но кто первый начал-то? — Тогда раздевайтесь, глава клана Цзян. И нахально схватил его за пояс. Цзян Чэн застыл от неожиданности, и Вэй Усянь воспользовался этим, чтобы развязать узел. Очнувшись, Цзян Чэн оттолкнул его руки. — Ты что делаешь?! — Ублажаю главу клана Цзян, — с готовностью ответил Вэй Усянь, ухохатываясь про себя. — Для этого ведь надо раздеться. Или как глава клана себе это представляет? На это Цзян Чэну ответить было нечего, и Вэй Усянь стащил с него чаошен. Тот застрял на запястьях — жёсткие наручи удержали — и это было столь же неожиданным, сколь и приятным подарком. Теперь Цзян Чэн не мог так просто взять и ударить Вэй Усяня, если решит, что тот слишком обнаглел. А не обнаглеть, когда у Цзян Чэна связаны руки, было просто невозможно. Спустив с его плеч шэньи, Вэй Усянь подмигнул самым пошлым, по его мнению, образом и провёл рукой по бедру. — Глава клана Цзян такой видный мужчина, — протянул он. — Я даже смущаюсь. Цзян Чэн покраснел и почти незаметно дёрнул руками, пытаясь освободиться. Тщетно — наручи было просто так не сбросить. — Значит, ты признаёшься, что не обрезанный рукав? — Почему это не обрезанный? Ещё как обрезанный! По самый ворот, — ухмыльнулся Вэй Усянь. — Это глава клана Цзян тут краснеет, как невинная дева. И, вдохнув, как перед прыжком с причала в холодную воду, сдвинул руку левее — туда, где под нижней рубашкой и штанами Цзян Чэна скрывалось… то самое. Цзян Чэн дёрнулся, подавился воздухом, замер, прижавшись к столу, — и Вэй Усянь замер тоже, все злорадные мысли словно выбило из головы. Потому что хоть они с Цзян Чэном и боролись раз сто, хватали друг друга за руки и обнимали за плечи, всегда была грань, которую они не переходили. То, что не пристало друзьям и даже братьям — только любовникам. И вот Вэй Усянь впервые прикоснулся к Цзян Чэну там, где всегда было запретно, и почему-то ему не хотелось отдёрнуть руку и сбежать, бормоча извинения. Хотелось сжать ладонь и увидеть, как Цзян Чэн прикусит губу и откинется на стол, как разведёт ноги, позволяя прикасаться к себе, даря удовольствие — Вэй Усянь знал, какое оно, это удовольствие, когда гладишь себя, представляя девушек в мокрых одеждах или полупрозрачных платьях, под которыми больше угадываешь, чем видишь. Но сейчас ни о каких девушках думать не хотелось. Перед ним был полураздетый Цзян Чэн... нет, не перед ним, перед Мо Сюаньюем. А Мо Сюаньюй мог позволить себе гораздо больше, чем Вэй Усянь. Он сжал ладонь, и Цзян Чэн вздохнул, чуть прикрыв глаза. В этот миг он не был главой ордена, которого, как успел заметить Вэй Усянь, уважали адепты и побаивались чужаки. Он был всё тем же шиди, которому Вэй Усянь отдал золотое ядро и отдал бы всю свою жизнь впридачу, если бы понадобилось. Который сгибался от тяжести ордена на плечах и всё равно до последнего пытался отстоять Вэй Усяня, как мог. И если он хотел — вот этого — от Мо Сюаньюя, разве плохо будет, если Вэй Усянь воспользуется его неведением? Никто даже не узнает. Он дотронулся до груди Цзян Чэна, провёл по выступающим мышцам, прижимая ладонью затвердевший сосок. Второй рукой продолжал поглаживать внизу, где наливался упругостью мужской корень, и Цзян Чэн уже не говорил ничего и не смотрел на Вэй Усяня — лишь дышал неровно, в такт ласкающим его рукам. Ведя ладонью всё ниже, Вэй Усянь медленно опустился на колени. Погладил бёдра Цзян Чэна, задрал нижнюю рубаху наверх, к поясу. Под тонкой тканью штанов напрягся заметный бугор, и Вэй Усянь, не сдержавшись, потёрся об него щекой. Где-то наверху Цзян Чэн с шумом втянул воздух. Штаны его Вэй Усянь развязывал до смешного долго: пальцы вдруг стали неловкими, словно занемели, мешался подол рубахи, а ещё он то и дело — случайно, конечно, — задевал мужское орудие Цзян Чэна, и тот переступал с ноги на ногу, сжимая край стола так, что дерево потрескивало. Вэй Усянь торопился, словно время его было отмерено и уже истекало, и от этого лишь путался сильнее. Когда узел наконец поддался, он стащил с Цзян Чэна штаны и замер. Мужское орудие под его руками было уже полностью напряжено, гордо вздымаясь из тёмных волос, и Вэй Усянь знал, как чувствительно оно сейчас и как жаждет прикосновений. Он невольно порадовался, что Мо Сюаньюй не был бойцом и его руки не загрубели от меча. Когда он обхватил мужской корень Цзян Чэна, тот подался вперёд, плотнее прижимаясь к его ладоням. Вэй Усянь опустил пальцы ниже, к самому основанию, и снова прижался щекой, теперь уже намеренно потираясь о шелковистую кожу. А потом, вспомнив, как на весенних картинках женщины ублажали мужчин, лизнул языком. Цзян Чэн простонал что-то неразборчиво, откинулся назад, подставляясь под ласку. Решив, что делает всё правильно, Вэй Усянь начал обводить языком навершие, дразня узкое отверстие на самом кончике, прижиматься губами, облизывать и целовать так, как только в голову приходило. Те женщины на картинках забирали мужские орудия в рот почти целиком, но это, наверное, было выдумкой художника — разве могло оно поместиться во рту, такое большое? Вэй Усяня хватило лишь на то, чтобы вобрать пару цуней, осторожно посасывая и облизывая. Пальцами он поглаживал потайной мешочек между ног Цзян Чэна, и стоны, становящиеся всё громче, подтверждали, что он на верном пути. Собственная его плоть тоже воспряла в штанах, сладко ноя и требуя ласки, а ведь он ни разу себя не коснулся. Вот оно, оказывается, как бывает. Когда тебе становится хорошо лишь от того, что хорошо другому — под твоими пальцами, губами. Когда ласкать слаще, чем принимать ласку. Возбуждение от того, как стонал Цзян Чэн, и далеко не походило на мимолётное удовольствие в юности, когда Вэй Усянь ласкал себя сам. Хотелось ещё, больше: повалить Цзян Чэна, накрыть собой, облизать и огладить всего, заставить стонать и кричать. Отдаться ему, ни в чём не отказывая. Вэй Усянь зажмурился от нахлынувших чувств, сжал плотно бёдра, задышал чаще. Надо всё-таки попробовать взять глубже в рот… — Вэй Усянь, — сдавленно позвал Цзян Чэн. — Вэй Усянь! Вэй Усянь даже не понял, что это ему. Раздался треск, и Цзян Чэн, схватив его за плечи, дёрнул вверх. С его запястий свисали обрывки рукавов. Вэй Усянь не успел засмеяться — Цзян Чэн впился в его рот, раздвигая языком губы. Первым порывом было оттолкнуть — ведь только что во рту у него был… но и Цзян Чэн тоже знал об этом, и осознание окатило Вэй Усяня жаркой волной: Цзян Чэн целовал его, слизывая с губ собственный вкус, словно ничто между ними двоими не могло быть мерзким или постыдным. Вэй Усянь тихо застонал, прижался пахом, а Цзян Чэн уже рвал с него халат и мычал что-то злобное ему в рот, пытаясь расстегнуть наручи. Вэй Усянь нащупал его руки, схватил, не разрывая поцелуй. Вместе они справились наконец со шнуровкой, и Цзян Чэн отшвырнул разорванную одежду в сторону, толкнул Вэй Усяня к кровати. Нижнюю рубаху стащил уже во время падения, от штанов Вэй Усянь избавился сам, завалив Цзян Чэна на себя и стаскивая с него исподнее тоже. — Не так, подожди. Он толкнул Цзян Чэна, переворачивая на спину — тот поддался, конечно, иначе бы Мо Сюаньюй ни за что с ним не справился. С огромным сожалением оторвавшись от его рта, Вэй Усянь сполз вниз и вновь склонился над его мужским орудием, уже сочащимся влагой. Во второй раз он уже не раздумывал: обхватил губами и сразу попытался насадиться поглубже. Подавился, с трудом удержал кашель и дальше продолжил уже осторожнее, увлечённо работая губами и языком. Цзян Чэн стонал, почти не прерываясь; Вэй Усянь придавил его бёдра к постели и плотнее сжал губы, желая, чтобы эти стоны стали громче, чтобы Цзян Чэн кричал под ним, не сдерживаясь. И тот выгнулся, вырываясь из его рук, толкнулся сам — Вэй Усянь едва успел отпрянуть, чтобы не задеть зубами. В горло выплеснулось горячее горьковатое семя. Вэй Усянь сглотнул, поморщившись от неприятного вкуса. Собственное возбуждение ничуть не спало; он сжал в ладони свой янский корень, провёл вверх-вниз, но этого было мало — хотелось большего. Хотелось Цзян Чэна, но тот уж точно не стал бы ласкать ртом какого-то Мо Сюаньюя. Вэй Усянь ему бы не простил. Он прижался к бедру Цзян Чэна, задвигался, пытаясь хоть так получить удовольствие. К его удивлению, Цзян Чэн не только не оттолкнул его, но подался навстречу, а после — Вэй Усянь даже не поверил сперва — повернулся на бок и позволил янскому корню Вэй Усяня скользнуть между своих бёдер. И плотно сжал ноги. Там, с внутренней стороны, кожа его бёдер была нежной и горячей, и Вэй Усянь упоённо толкался в эту жаркую тесноту, вскрикивая от удовольствия, стискивал бедро Цзян Чэна, прижимаясь теснее и резче, так, что их тела ударялись друг о друга с глухими шлепками. И излился прямо там, не вынимая, лишь прижавшись к Цзян Чэну так крепко, словно никогда больше не хотел отпускать его. Ему было так хорошо в эти мгновения, словно весь мир сузился до комнаты, где они с Цзян Чэном лежали обнажённые в одной постели, не разделённые ни одеждой, ни смертью и ненавистью. Но лучше было уйти самому, чем вновь увидеть холод в глазах Цзян Чэна и услышать приказ адептам тащить его в Пристань Лотоса на допрос, хорошо ещё, если одеться сперва позволит… Вэй Усянь украдкой вжался лицом в спину Цзян Чэна, втянул запах — тёплый, родной — и начал осторожно сползать с кровати. — Куда собрался? Не открывая глаз, Цзян Чэн повернулся и обхватил его поперёк живота. Вэй Усянь вздохнул. — Глава клана Цзян, разве вы не убедились, что я в самом деле жалкий обрезанный рукав Мо Сюаньюй? Нет нужды тратить на меня своё время, у вас наверняка и без того много дел… Цзян Чэн дёрнул его обратно, заваливая на постель, прижался со спины. Руки у него были сильные — не вырваться, даже если очень захочешь. Вэй Усянь не хотел. — Перестань. Хочешь на Лань Ванцзи нарваться, чтобы он тебя тоже узнал? Вернёмся в Пристань Лотоса, я что-нибудь придумаю. Тебя всё равно там никто не помнит. Только не дури. Он говорил не с Мо Сюаньюем и был так уверен в этом, что у Вэй Усяня не осталось сил сопротивляться. Даже если это была ловушка. — Как ты меня узнал? Тихий вздох согрел шею. — Ты придурок? Я всю жизнь был с тобой. Я знаю, как ты говоришь, как смотришь. Как врёшь и валяешь дурака. Разве я мог тебя не узнать? Так значит, когда Цзян Чэн приказал ублажить его — он не Мо Сюаньюя желал, а его, Вэй Усяня? Потому что если знал его так хорошо — знал и то, что он никогда не уклонится от вызова. Вэй Усянь счастливо усмехнулся и прижал к себе руку Цзян Чэна, чтобы держал крепче. — Я всё равно тебя ненавижу, — пробормотал Цзян Чэн ему в шею. — Не смей больше умирать. У Вэй Усяня защипало в носу. — Я тоже скучал, Цзян Чэн, — сказал он, даже не скрывая подрагивающий голос. — Очень.