У обрыва

***

      Странно, что именно здесь, на обрыве, так уютно.       Обычно обрыв является, в мыслях общества чем-то мрачным и суицидальним: тёмная пропась без дна и возможности выбраться оттуда. Действительно, когда вы задумывались об этом слове в позитивном ключе? Даже если и задумывались, были ли эти мысли позитивними и радостными на самом деле? Или же вы просто врали самому себе? А что есть враньё? Сокрытие собственных эмоций, переживаний, только чтоб другие не посчитали вас слабыми является враньём? Или же это вполне естественное дело? Конечно мы отошли от темы обрыва, так что вернёмся к нему.       Как и говорилось выше, обрыв был уютным, это слово ёмко описывало всю стоящую тут атмосферу. Относительно высокая трава на кромке вовсе не была жёстой, наоборот, была приятной на ощупь и мягкой. Буквально в метре от пропасти стояло дерево. Не ясно, как оно впринципе выросло здесь, природа творит чудеса. От дуба, а это дерево было дубом, большим и величественным, падала большая тень, как раз на краюшек обрыва. Это было удобно, можно было умоститься на этот самый край в холодок и насладиться местными видами.Так и поступал наш покоцаный нож время от времени.       Ему нравилось приходить сюда в тенёк к обрыву. Ему нравилось сидеть здесь, размышляя о своей не такой уж и долгой жизни. Ему нравилось настроение этого места. Ему нравилось быть здесь, быть здесь одному. Ему и вправду нравилось одиночество временами, и только в этом месте ему удавалось удовлетворить эту "потребность".       Конечно, как говорилось уже, он приходил сюда не каждый день и даже не через день. Это были особые дни, когда его собственная батарейка социальной жизни приходила к отметке равной нулю, как и произошло сегодня. В этот день было особенно изнуряющее испытание, выжавшее все силы не только у Кнайфа и его "противников", но и у хоста, который ближе к концу испытания был более раздражительным чем обычно, а под конец ушёл куда-то отказавшись воскрешать несколько обджектов из разных команд.       Кнайфа это конечно мало заботило, если говорить честно, его в принципе это не заботило. Он думал совершенно о другом и точно не хотел задумываться о своих знакомых.       Весь он был занят разгядыванием пейзажа. Рассматривать уже знакомые горы, дальнюю равнину и яркое небо было уже подобие расслабляющей привычки. Мозг ножа успокаивался, когда взгяд проскальзывал по пролетающим облакам, представляя, что ножик может так же мягко парить над землёй, выше своих беспокойных мыслей и своих неугомонных знакомых. –Эй ты! – резкий голос послышался позади Кнайфа, заставив того напряжённо застыть, словно испугавшись, что всё о чём думал нож, по чистой случайности было произнесено вслух, и кто-то мог услышать это. –Что ты тут делашь, инвалид? – это было сказанно всё так же резко, но уже чуть ближе, нежеланный "собеседник" шёл прямо к потрёпанному жизнью ножу, голос Кнайф узнал сразу, этот голос невозможно не узнать, так что нож не стал даже оборачиваться. –Чего тебе надо? – раздражённо ответил Кнайф вопросом на вопрос, всё же решив обернуться. Он мельком проехался взглядом по нарушителю его покоя.       Возле дерева стоял Куросан, скрестив руки на груди, смотря прямо на Кнайфа. Нож знал, что команда этого заносчивого круасана проиграла в сегодняшнем испытании, вдобавок потеряв пару своих сокомандников.       Видок, конечно, у французского хлебобулочного изделия был не ахти: потрёпанное тело от испытания и жалкое, заплаканное лицо. Кнайф не мог сдержать усмешки, не каждый день видишь своего врага в таком унизительном положении. –От тебя мне нужна одна вещь – свали и поскорее, – ответил Куросан, он хотел казаться грозным, но его голос отказался помогать своему владельцу, предательски дрогнув в середине предложения.       Кнайф не хотел уходить от слова совсем. И с какого перепугу он должен уйти? Чтобы его заклятый враг смог поныть здесь? Поплакаться круасан со сгущёнкой мог в любом месте, так что нож не допустит, чтоб тот делал это на его любимом месте. Поэтому встав и повернувшись к своему врагу полностью, побитый нож положил руки на бока и скривил лицо с презрением глянув на того. –Я не свалю никуда! Это ты сваливай, тупой нытик, – фыркнул Кнайф не сводя взгяда с круасана, наблюдая за эмоциями своего врага.       Тот в свою очередь дёрнулся, руки опустились вниз и сжались в кулаки, глаза гневно сверкнули, губы сжались. Круасан выглядел так, будто собирался заплакать или начать истерить, конечно был больше вероятен второй вариант, но нож всё надеялся, что сможет посмеяться со слёз Куросана. В голове Кнайфа уже промелькнула пара вариаций оскорблений, которые он собирался озвучить, как вдруг произошло то, чего избитый жизнью нож не ожидал.       Всё произошло довольно быстро, нож и подумать не успел, как круасан со сгущёнкой резко сорвался с места ринувшись во направлению к нему, а после, поровнявшись, со всей силы толкнул Кнайфа в грудь. Нож покачнулся, споткнулся об собственные ноги и, вскрикнув, рухнул с обрыва прямо вниз. Его крик прервался с коротким звонким стуком.

***

      Куросан стоял на краю растерянно глядя вниз. В его планах не было убийства, он просто хотел показать этому противному ножику, что лучше даже не начинать издеваться над его персоной. Теперь на его счету ещё одна смерть.       Французское хлебобулочное изделие медленно опустился на уже помятую траву закрыв лицо руками, снова начаная реветь. Причина, как ему казалось, была очень веская, он считал, что по его вине как раз и погибли двое его сокомандников, а именно Стёрка и Сока, и именно из-за него их не хотят воскрешать. Постепенно он приписывал себе ещё больше и больше грехов, под конец называя себя тупым идиотом недостойным на существование.

***

      Куросан сидел всхипывая, поджав к себе ноги, легонько дрожжа. Он был тут уже некоторое количество времени. Солнце уже почти зашло за гору напротив, небо стало вполне типичным для заката розово-фиолетовым, мягкие, словно полупрозрачные облака практически полностью закрывали верхушку этой самой горы, нежное освещение отдавало приятным таким непоняьным чувством, оседающем на коже, красота и романтика, как говориться.       Сам круасан не понимал, почему он не может успокоиться. Неужели ему понравилось обвинять и жалеть самого себя, сидя в одиночестве? Резко застыв в одной позе, не двигаясь и не даже дыша, он задумался над чем-то, на пару секунд, а после снова начиная плакать, неразбочиво бормоча.       Он не услышал как его окликнули вдалеке. Он не услышал мягкие приближающиеся шаги. Но почувствовал неожиданное прикосновение, от которого он вздрогнул, обернувшись.       Позади стояла обеспокоенная Чашчка. Зачем она пришла сюда? Посмеяться над страданиями обджекта? Или же банально вверять в круасана ложную надежду, что всё это не его вина? Любой из этих вариантов не нравился круасану со сгущёнкой, он не хотел чтобы чашка впринципе была тут. –Уходи отсюда, – пробормотал Куросан, притягивая руками свои ножки ещё ближе.       Он надеялся, что чаша послушается его и уйдёт, но видимо сегодня не его день. Чашечка приземлилась рядом тихо, почти бесшумно, так ничего не сказав. Круасану пришлось смериться с вынужденной компанией и ожидать, пока чашечка скажет что-либо. –Курик, ты.. Ты не виноват, – наконец начала та, немного заикаясь, вероятно волнуясь.       Чашчка продолжала говорить что-то в полголоса, смотря на круасана, но "Курик" не хотел слушать все эти банальные фразочки. Он уже собирался встать и уйти куда-то в другое место, как чашка зажмурилась, задрожав, тихонько заплакала. Круасан был в небольшом шоке, не понимая, почему та плачет. У чашки не было повода, ведь во всей этой произошедшей фигне не было её прокола. Скорее она ревела от бессилия и усталости. В этом французское хлебобулочное изделие тоже почувовал свою вину. Немного зависнув, он смотрел на то, как слёзы мелкими капельками соскальзывали с лица Чашечки, теряясь где-то в траве. Наконец до круасана дошло, что надо сделать хоть что-то, а не сидеть и пялиться. Поэтому он поддался к Чашчке, обняв её, почувствовав прохладу фарфора, услышав сбитое дыхание ещё ближе. –Тихо-тихо, всё хорошо, – прошёптал Куросан эту банальщину, медленно поглаживая чашку по спине. – Прости меня..       После нескольких минут таких махинаций чашечка отстранилась от круасана, отведя взгляд с травы на горы и закат, который, конечно, уже не было видно из-за большого количество облаков. Глаза чашки ещё блестели от слёз, но выглядила она уже вполне спокойно. –Так, ты простишь? – неловко спросил Куросан, съёживаясь, поглядывая на чашечку.       Та мягко улыбнулась, не отводя глаз от пейзажей: –Конечно       Это немного обрадовало французское хлебобулочное изделие, так что он выразил свою радость в лёгкой не натянутой улыбке. После чего приобнял Чашчку одной рукой, второй сжал пучок травы, так же обратив свой взор на красоты неба.       Двое обджектов сидели на краю обрыва, в попытках не думать о своих проблемах. Лучи солнца давно не освещали поляну и небо, уступив место звёздам.       А тело Кнайфа всё так же лежало внизу.