Любовь на грани ада

      Летом солнце в Италии бывает особенно ярким. Оно светит в оконные проёмы, заливая светом всё помещение, освещает фигуру человека, стоящего на коленях перед крестом. Он похож на ангела, спустившегося на грешную Землю из райских кущ.       Этот человек молод. Пожалуй, даже слишком молод и слишком красив. Даже лиловая ряса не в состоянии скрыть его изнеженной, почти девичьей красоты. На вид этому человеку не более двадцати лет. Его голова низко опущена, ладони, сложенные вместе, прижаты к губам. Он читает молитву, зажав крест меж пальцев. Он — прекрасный ангел, посланный людям за их праведную жизнь. Он — сын великого герцога. Он — епископ собораСвятого Петра. Его имя: Ренато Альдрованди. Заново рождённый. И именно так этот юноша себя ощущал.       — Эрнесто, сколько раз я просил тебя не появляться в этом месте? — холодно спросил священник, прервав молитву, но даже не подняв головы, когда услышал приближающиеся к нему шаги.       — Я бы хотел исповедаться, святой отец. Я согрешил, — в насмешливом тоне ответил пришедший и остановился. По звуку каблуков и удару одной ноги о другую можно было запросто распознать солдата.       — Грешишь ты постоянно, каждый день. Если Господь действительно простит все твои грехи, он поистине милостив и всемогущ.       — Епископ гонит бедного прихожанина из храма? Невиданная наглость. Неужто Вы, святой отец, отчаялись в попытках вернуть меня на путь истинный?       — Ты неисправим, Эрнесто, — вздохнул Ренато, перекрестился и поцеловал крест, после чего встал и повернулся к солдату. Он словно смотрел на своё отражение, которое отличала лишь длина волос, одеяние и дьявольский блеск в глазах. Добро и зло, лёд и пламень, ангел и демон, — вот кем были друг другу два брата Альдрованди. — Что тебе нужно?       — Хотел увидеть тебя. Я скучал.       — Ты пьян, — безразлично заметил Ренато и прошёл мимо брата.       — Как ни странно, но сегодня я трезв, святой отец. Ни капли в рот не брал.       — Да? Неслыханное событие.       — Ренато!       Епископ резко развернулся. Так, что полы его рясы очертили полукруг.       — Милорд. И будь добр, не повышай на меня голос в стенах этого храма.       — Мило-о-орд, — в отчаянии простонал Эрнесто и упал на колени перед братом, схватил его руку, на пальце которой красовался перстень, и прижалсяк нему губами. — Я Ваш покорный слуга до скончания веков. Я Ваш верный пёс. Молю, будьте ко мне благосклонны.       — Прекрати изображать из себя шута… Немедленно, — сквозь зубы процедил Ренато и прикрыл глаза, стараясь вернуть самообладание. — Ты уже достаточно согрешил, сын мой.       — Позвольте мне очистить душу, милорд. Тот грех, что совершил я нынче, гораздо страшнее всех предыдущих.       — Есть ли на тебе крест, Эрнесто Альдрованди?       — Да, милорд. По Вашему велению, — дрогнувшим голосом сказал Эрнесто и медленно поднял взгляд на невозмутимого брата. — Вы так прекрасны, милорд, — самозабвенно пробормотал юноша и снова поцеловал нежную руку. — Я влюблён в Вас всем сердцем, оно навеки принадлежит лишь Вам.       — Довольно, — приказал Ренато и отдёрнул руку, после чего присел на корточки напротив брата. — Тебе известно, что я не разделяю твоей страсти, — прошептал епископ на ухо близнецу и сжал его предплечья. — Если твой грех не так страшен, как убийство или предательство, то я хочу, чтобы ты удалился.       — Я возжелал собственную сестру, милорд, — так же тихо сказал блондин.       — Ты... — прошипел Ренато и до боли стиснул предплечье Эрнесто. — Ты сделал что-то?       — Нет, милорд.       — Я хочу поговорить об этом в домашней обстановке. А теперь убирайся отсюда. Ты оскверняешь этот храм своим присутствием.       — Но, святой отец, разве не Ваша обязанность отпускать грехи смертным?       — Смертным. Но не тебе, Эрнесто. Ты — воплощение Дьявола. В тебе течёт его кровь, которая толкает тебя на все твои деяния. Тебя уже не спасти, брат мой. Я буду повторять это столько раз, сколько потребуется. Врата ада всегда открыты для тебя, там ждут ряды слуг с такими же горящими, как у тебя, глазами. Твоя осквернённая душа, словно бездонный колодец, — беспросветно чёрная. В ней нет места любви, тебе неведома жалость и милосердие. Ты — чудовище, которое породила Бездна.       — И тем не менее я всё ещё твой брат. Так поцелуй же меня, святой отец, — с хитрой улыбкой протянул солдат.       — Убирайся. Я не желаю видеть тебя.       — Хорошо. Я уйду, — Эрнесто встал с колен и отряхнул кожаные брюки. — Но это ничего не изменит. Все мы знаем, что мы с Вами, милорд, одной крови. Вы так же грешны, как и я, даже если не хотите признавать этого.       Эрнесто похлопал брата по плечу и, насвистывая, пошёл к выходу из храма. Ренато тяжело вздохнул, смотря вслед близнецу, перекрестился и произнёс вполголоса:       — Прости, Господи, его грешную душу.

***

      — Огради меня, Господи,       силою животворящего креста Твоего       и сохрани меня в эту ночь от всякого зла.       В руки Твои, Господи, Иисусе Христе.       Боже мой, предаю дух мой.       Ты же благослови меня и помилуй       и жизнь вечную даруй мне. Аминь…       Молодой епископ стоял на коленях напротив распятия и полушёпотом читал вечернюю молитву, когда в дверь неуверенно постучали. Ренато поднял голову, взглянув на того, кто дерзнул прервать обязательный ритуал духовного лица. Однако, увидев вошедшего, молодой человек моментально изменился в лице: его озарила счастливая улыбка. Ренато быстро поднялся на ноги, наспех перекрестился и замер, с восторгом смотря на мужчину, стоявшего в дверном проёме.       Не смея поднять головы, человек тихо сказал:       — Прошу прощения, святой отец… я помешал Вам.       — Амэндо… — на выдохе, с любовью, произнёс Ренато.       Он наслаждался именем этого привлекательного мужчины. А тот был действительно на редкость красив: густые, чёрные, как смоль, волосы ниспадали вдоль лица упругими мелкими пружинками, большие карие глаза смотрели с добротой и нежностью, розовые полные губы подрагивали в скромной улыбке. На вид мужчине было около тридцати, хотя короткая ухоженная борода, определённо, добавляла ему несколько лет.       — Не извиняйся. Я рад видеть тебя в любое время. Не стой в дверях, проходи.       Амэндо прикусил губу и сделал шаг вглубь покоев, закрыл за собой дверь и повернул ключ в замочной скважине. Услышав тихий щелчок, Ренато, будто пребывая до этого момента в глубоком оцепенении, очнулся: он быстрым шагом направился к мужчине, почти переходя на бег. Казалось, он готов кинуться в его объятия… что он и сделал.       — Господин… — тихо произнёс Амэндо, прижав голову священника к своей груди.       — Амэндо… я так счастлив. Я так скучал по тебе, — понизив голос, признался Ренато, прижимаясь к мужчине.       — Вам не стоит вести себя подобным образом, милорд…       — Прошу, прекрати. Ещё немного…       — Я пришёл сказать Вам, что Господь покарает нас обоих. Наша связь, она… греховна.       — Господь любит нас. Он благоволит нам, Амэндо. Ах, мой дорогой Амэндо, я влюблён в твою душу, в твоё сердце. Я влюблён в тебя без памяти, мой дорогой художник.       — Господин…       — Зови меня по имени, милый Амэндо, умоляю, — прошептал епископ на ухо мужчине.       — Ренато, — так же тихо отозвался художник, медленно снимая со священника крест, — я влюблён в Вас не меньше, — он отложил церковный атрибут на стол и невесомо коснулся губами губ Альдрованди. — Но Вы знаете правила. Вы прекрасно знаете, что совершаете ошибку.       Амэндо попытался отстраниться, борясь с искушением, однако Ренато вновь притянул его к себе, вцепившись в рукав соттовесте*.       — Чистая, искренняя любовь не может быть ошибкой. Прошу, не покидай меня. Останься. Хотя бы на одну ночь.       Амэндо грустно улыбнулся и медленно заправил выбившуюся из ленты прядь волос за ухо епископа, неотрывно смотря в его по-детски невинные глаза цвета изумруда.       — Вы не верите в то, что говорите… Вы жаждете любви… Хотите любить и быть любимым… Я очень хорошо понимаю Ваши желания. Но мы оба знаем, какие мучения уготованы тем, кто осмелится пойти против воли Божьей, против естества. К тому же, Вы служитель Господа. Вы не заслуживаете изнывания в бесплодной пустыне под огненным дождём. И если Вы не хотите спасти свою душу, я сделаю это за Вас.       Говоря эти полные глубокого смысла слова, Амэндо прижимался лбом ко лбу Ренато, держа его лицо в ладонях, словно тот был маленьким ребёнком. По крылу носа художника медленно стекала слеза.       — Моё сердце всегда будет принадлежать Вам, дорогой Ренато. Помните об этом.       Амэндо поцеловал епископа в лоб, оставив на коже влажный горящий след. Альдрованди плотно сжал губы, опасаясь произнести хоть слово. Вернее, он боялся услышать ответ на вопрос, который собирался озвучить.       — Что ты… — герцог прокашлялся, прочищая горло, — что ты хочешь всем этим сказать?       — Я хочу сказать, что собираюсь уходить из Вашей семьи, мой господин.       Ренато закрыл глаза и положил голову на плечо Амэндо, собираясь с мыслями. Епископ Альдрованди был образцом сдержанности и хладнокровия. Казалось, ничто не может надолго вывести его из душевного равновесия, в котором он пребывал практически всё время. Однако рядом с этим мужчиной, с простым художником, он терял контроль над телом и эмоциями. Он желал его… желал всем сердцем и душой. Каждый нерв был напряжён, когда Амэндо находился рядом. Мысли сгущались, словно тучи перед грозой, создавали непроглядную тьму в сознании, не позволяли мыслить здраво. Картины, которые писал Амэндо, восхищали своей реалистичностью и искусностью. Но профиль художника, сосредоточенно наносящего цветные мазки на подготовленный холст, будоражили сильнее, чем его работы.       Прилюдно Ренато был вынужден соблюдать дистанцию, был вынужден беспрекословно принимать в свой адрес знаки сухого уважения от человека, чьего тела он так хотел касаться ночами. От человека, чьи губы были созданы для его, Ренато, поцелуев. От человека, который разжигал огонь в душе беспристрастного священника.       Ренато был опьянён этим мужчиной. И, как после любого другого пресыщения алкоголем, в теле ощущалась слабость, а голова словно наливалась свинцом.       — Ты не можешь… — тихо, будто опасаясь, что его услышат, произнёс Ренато, не поднимая головы. — Ты не имеешь права уходить и оставлять меня. Ты принадлежишь мне.       — Простите, господин, но я не Ваша собственность. Я лишь художник. И сейчас я желаю закончить своё служение Вашей семье.       — Скажи, чего ты хочешь, — голос Ренато вновь приобрёл стальные ноты. Епископ сделал два шага назад, прожигая Амэндо уверенным взглядом. — Больше денег? Больше свободного времени? Скажи, и у тебя тотчас будет всё, что ты пожелаешь.       — Мне ничего не нужно, — сглотнув комок, свернувшийся в горле, признался художник. — Поймите, Ренато, я делаю это только для Вашего блага, — Амэндо проследил взглядом за напоминающей приведение фигурой в длинной ночной сорочке. — Своё право на место в раю я потерял уже много лет назад. Но я не могу позволить Вам пасть так же низко, как когда-то пал я. Вы сказали, что я не имею права оставлять Вас. Но…но также я не имею права тянуть Вас за собой в Бездну. Поверьте, милорд, вопрос о моём спасении не стоит уже давно, но до тех пор, пока я могу ходить по земле и дышать воздухом, я хочу спасти хотя бы Вас. Вы не можете получить в наказание вечность в аду лишь потому, что сейчас Вам кажется, Вы не сможете полюбить женщину.       Ренато сложил руки на груди, смотря в окно, по другую сторону которого чернел город. Слушал ли он доводы, которые приводил Амэндо? Относительно. Намного больше его поглощали собственные раздумья о смысле жизни и смерти. В своей памяти он пытался найти хотя бы одну зацепку, хотя бы одну причину возразить художнику. И он не мог. Их связь действительно каралась на Небесах. И никакая чистая любовь не могла стать оправданием их греха. Создавая людей, Бог продумал всё до мелочей и с особой бережностью расставил ловушки в тех местах, где человек может дать наибольшую слабину. В раю нет места для всех. Это очевидно. Таким образом Господь отбирает наиболее достойных.       — Вы слушаете меня, Ренато?       Герцог вздрогнул, словно пробудившись ото сна, и повернулся вполоборота к Амэндо.       — Нет, — честно признался епископ.       — Почему? — с усталым вздохом Амэндо потёр переносицу и скользнул взглядом по креслу.       Ренато молча сделал жест рукой, предлагающий присесть. Спустя несколько мучительно долго тянувшихся минут, наполненных тишиной и ожиданием, епископ продолжил:       — Потому что всё, что ты говоришь, — истина.       — Тогда в чём проблема? — почти с вызовом поинтересовался Амэндо и закинул ногу на ногу. Довольно дерзкая поза. Ренато отвернулся, поймав себя на очередной греховной мысли.       — Проблема в том, мой дорогой Амэндо, что, зная весь ужас наказания, я не могу отказаться от тебя. Я служу Господу, но также верен тебе. Это выше меня, выше моих сил. Я не могу совладать с чувствами, когда ты рядом…       — Именно поэтому я желаю уйти, милорд. Отпустите меня. Вы достойны рая.       — Я бы предпочёл последовать за тобой в ад. Мои мысли не заслуживают прощения.       — Но важны ведь не мысли. Важны Ваши действия.       — Ошибаешься. Господь судит нас по мыслям нашим и деяниям нашим. Одно порождает другое. Без исключений.       — И о чём же Вы думаете, милорд?       Ренато показалось, что он услышал в голосе Амэндо насмешку. Герцог повернулся всем телом к мужчине и поджал губы, с тоской рассматривая его рубашку, видневшуюся из-под верхней одежды.       — Увы, мои мысли совершенно не соответствуют моему духовному сану, — губ Ренато коснулась грустная ухмылка.       — Вы когда-нибудь хотели другой жизни? — вдруг спросил Амэндо, обводя взглядом комнату, главным украшением которой служила кровать с балдахином и высоким резным изголовьем.       — Что ты имеешь в виду?       Ренато сел на стул, стоявший подле окна, и принял позу, в которой обычно слушает исповеди.       — Не думали ли Вы о том, что Ваша жизнь могла сложиться иначе, стань священником не Вы, а Ваш брат? Если бы Ваш отец учёл очередность вашего рождения.       — Эрнесто по своей природе не способен служить Господу. Мой отец всё сделал правильно, определив его в армию. Там ему самое место.       — Да, но Ваш брат…       Ренато напрягся и, сам того не ожидая, со строгостью перебил возлюбленного:       — Амэндо, мой брат — порождение Сатаны. И я не желаю слышать о нём.       — Как прикажете, милорд, — художник уступил, покорно склонив голову.       — Извини, я… — Ренато устало потёр переносицу, — я не знаю, что на меня нашло.       — Вы стесняетесь его?       — Конечно. Разве можно не стесняться того, кто каждый день позорит семью, имея моё лицо?       — Вы знаете, что люди говорят о Вас?       — Слышал, — с недовольством бросил Ренато. — И о том, что одного из нас, а лучше обоих, нужно было сжечь при рождении, я тоже слышал. Не спрашивай об этом.       — И тем не менее народ любит Вас.       — Да. До тех пор, пока я отпускаю им грехи и ношу лиловую рясу, — герцог вздохнул и намотал на палец золотистый локон.       — Вы прекрасны, Вы знаете об этом? Словно ангел, поощривший эту грешную Землю своим присутствием.       — Моя душа так же черна, как душа моего брата, Амэндо. Разница лишь в том, что мои грязные помыслы остаются таковыми. Он же воплощает в реальность все, даже самые низшие свои желания. По большому счёту, он намного смелее меня. В то время, как мне не хватает духу признаться самому себе в своих грехах, он приходит в храм посреди службы и во всеуслышание заявляет о своей порочности.       — Разве это описывает его как хорошего человека?       — Нет. Но по крайней мере, несмотря на все его многочисленные недостатки, его сердце остаётся храбрым, а дух непоколебимым. Сердце льва и душа Дьявола. Вот что из себя представляет мой брат.       — Вы противоречите сами себе, Ренато, — Амэндо улыбнулся. — Вы говорите о ненависти к Эрнесто, но вместе с тем восхищаетесь его достоинствами.       — Не бывает полностью белых или полностью чёрных людей, друг мой. Как правило, все люди серые, с преобладанием того или иного цвета. И даже в моём брате, состоящем по большей части из чёрной краски, можно найти случайную белую каплю. Так или иначе мы не можем отрицать его успехов на поле боя. Он талантливый воин, хороший командир. Но это не покрывает его несносного характера.       — Я не утомил Вас разговорами? Время уже позднее.       — Нет, Амэндо. Я готов провести вечность в твоей компании.       — Вечность, к сожалению, не обещаю, но могу провести с Вами ночь, если Вы того пожелаете.       — Провести… ночь?       — Нет, я не… — Амэндо закрыл лицо рукой и смущённо улыбнулся, — я не это имел в виду. Я хотел сказать, что могу стать Вашим собеседником на эту ночь. Ведь завтра после захода солнца я отправляюсь в Венецию.       — Надолго?       — Как распорядится Бог. Может быть на неделю. Может быть навсегда.       — И всё же ты принял решение покинуть меня. Тогда, когда я особенно нуждаюсь в тебе.       — Это всё для Вашего блага, милорд! — воскликнул Амэндо и резко встал с кресла. — Поймите, Вы слишком дороги для меня, чтобы я добровольно обрекал Вас на вечные муки! Если Вам нет дела до Вашей жизни после смерти, я позабочусь о ней!       — Даже не знаю, радоваться мне или нет, — с нескрываемой иронией отозвался Ренато и закрыл глаза. — Что ж, если ты принял решение, я не могу повлиять на него. Поступай так, как ты считаешь нужным, мой дорогой художник. Однако…прежде, чем ты уйдёшь, выполни одну мою просьбу.       — Какую?       — Поцелуй меня. Я хочу узнать, что ты на самом деле чувствуешь ко мне.       — Милорд… — Амэндо опустил голову и отрицательно покачал ей из стороны в сторону.       — Прошу тебя. Всего лишь один поцелуй. Прощальный, — вполголоса, стараясь сохранять равнодушие, попросил Ренато.       Амэндо тяжело вздохнул, подошёл к герцогу и, склонившись над ним, коснулся его сухих губ.       — Ещё… пожалуйста, ещё…       — Ренато, Вы знаете…       Договорить художнику не дали чужие губы, впившиеся в его собственные. Это был не поцелуй священника. Это был поцелуй самого Дьявола, говорившего устами епископа. Амэндо попытался оттолкнуть герцога от себя, однако, тот крепко обвил его шею руками и, не разрывая поцелуй, встал со стула.       Мужчина был поражён. Никогда раньше Ренато не позволял себе такой вольности. Несмотря на желание, горящее в его взгляде, он всегда сохранял внешнее спокойствие. Но сейчас он целовал Амэндо так, словно выплёскивал все чувства, сдерживаемые годами. Он кусал его губы, натягивал волосы на затылке, приподнимаясь на мысочки. Художник, чьему терпению нельзя было позавидовать, более не мог сопротивляться. Он подхватил Ренато, который никогда не отличался высоким ростом, и перенёс его на кровать, придерживая за бёдра.       — Вы точно хотите этого, милорд? — задыхаясь от обуревающей страсти, спросил Амэндо, нависнув над герцогом, чьи волосы разметались по подушке, воплощая нимб.       — Больше всего на свете, — одними губами прошептал Ренато и притянул художника одной рукой, второй начиная борьбу с гульфиком на его штанах.       — Слышали шутки куртизанок про то, почему они предпочитают проводить время со священниками, а не с солдатами? — с усмешкой поинтересовался мужчина, помогая Альдрованди.       — Ты решил поговорить об этом прямо сейчас?       — Нет, просто интересная мысль.       Амэндо расшнуровал брюки и запустил руку под сорочку Ренато, поднимая её вверх.       — Вы никогда не пользовались услугами куртизанок?       — Амэндо, чёрт тебя возьми, — краснея от стыда и возбуждения, выругался Ренато и рефлекторно постарался скрыть свою наготу.       — Ответьте на вопрос, — словно играя с огнём, попросил художник и оставил пламенеющий поцелуй на внутренней стороне смуглого бедра.       — Я не люблю женщин, — на выдохе произнёс Ренато и закрыл лицо руками: слишком сильно смущала его непривычная ситуация.       В следующую секунду он вздрогнул и резко вытянул руку, упираясь ладонью в лоб Амэндо.       — Что-то не так? — спросил мужчина, выпустив член Ренато из рта, и удивлённо посмотрел на господина.       — Что ты?.. — герцог подавился воздухом и закашлял, вплетая пальцы в упругие тёмные кудри.       — Для Вас это в новинку. Расслабьтесь, — Амэндо надавил на плечо епископа, заставляя его положить голову на подушку. — Закройте глаза и получайте удовольствие. Я уверяю Вас, ни одна, даже самая опытная, куртизанка не сможет удовлетворить мужчину так, как это сделает другой мужчина.       Амэндо снова склонился над пахом Ренато, провёл языком по всей длине его члена, обхватил губами головку. Герцог плотно зажмурил глаза и прикусил костяшку пальца, проглотив стон, рвущийся наружу. Художник улыбнулся, сжал пальцы у основания и погрузил набухшую плоть в рот, пропуская почти до конца. Ренато всхлипнул и собрал волосы Амэндо в кулак, чтобы они не падали на его лицо.       —Чёрт… — прошептал Альдрованди, неосознанно двинув бёдрами навстречу горячему умелому языку. — Господи, помилуй…       — Вы так прекрасны… — прошептал Амэндо, отстранившись на минуту, но лишь для того, чтобы посмотреть на раскрасневшееся лицо епископа и оставить несколько поцелуев на его животе.       — Пожалуйста, не смотри на меня… — взмолился Ренато и прикрыл лицо тыльной стороной руки.       — Не нужно стесняться, милорд. Дороги назад уже нет. Я пытался уберечь Вас от падения…       После этих слов художник вновь продолжил своё занятие. Он двигал головой медленно, вверх-вниз, словно растягивая удовольствие, наслаждаясь жаром, исходящим от чужого тела. Он обводил языком каждый изгиб, очерчивал каждую набухшую вену, создавая один ему понятный, причудливый узор.       — Быстрее… молю… — едва сдерживая стоны, попросил Ренато, кусая и облизывая пересохшие губы.       Амэндо не стал шутить или задавать неловкие вопросы. Он лишь заправил прядь волос за ухо, замедлившись на мгновение, а после продолжил, но уже с большей скоростью, беря член по самое основание и выпуская его с громким причмокиванием. Ренато чувствовал, как по его паху растекается слюна, но совершенно не придавал этому значения, сосредоточив все силы на том, чтобы не стонать в полный голос.       — Гос… Господи, нет… подо…мнхм…подожди… — срывающимся голосом потребовал герцог, натянув волосы Амэндо. — Я с-сейчас… Боже, не надо…       Ренато уронил голову на подушку, в последний раз вскинув бёдра и приоткрыв рот в протяжном, тихом стоне. Художник, плотнее сомкнувший губы вокруг члена господина, замедлил движения, словно высасывая из него все остатки семени.       — Амэндо, ты просто ужасен, — убрав с покрывшегося испариной лба волосы, признался Ренато, стараясь сдержать улыбку.       — Если Вы пожелаете, мы остановимся, — со всей свойственной ему покорностью произнёс Амэндо, собирая языком случайные капельки спермы и остатки вязкой слюны.       Ренато молча покачал головой и перевернулся на бок, случайно бросив взгляд на крест, висевший на стене. Совесть, до этого тихо отсиживающаяся в своём болоте, сжала сердце стальными клешнями.       — Ну же, милорд, не молчите… — Амэндо лёг за спиной Ренато и начал целовать его плечи, шею, ухо. — Скажите, о чём Вы думаете?       — Господь покарает нас обоих… — прошептал Ренато и сморгнул предательскую слезу.       — Несомненно, — согласился художник и прижался губами к плечу возлюбленного, тоже обратив внимание на распятие. — Что Вы выберете? Погрязнуть в разврате вместе со мной или замолить свои грехи в храме? — Амэндо провёл носом по изгибу шеи герцога, вдохнул смешавшийся с потом цветочный запах его волос.       Ренато какое-то время лежал молча, пытаясь совладать с остатками здравомыслия и позволяя любовнику покрывать его тело ненавязчивыми поцелуями. Амэндо не настаивал. Он лишь демонстрировал герцогу свою любовь, свою привязанность, своё обожание и почти поклонение. Ренато был для него всем, они были знакомы практически всю жизнь. В самые трудные моменты они всегда были друг у друга. Но разве мог подумать простой художник, что когда-то удостоится чести делить постель с сыном великого герцога, епископом собора Святого Петра?       — Пожалуйста, останься… — попросил Альдрованди, перевернувшись на спину и посмотрев в бездонные, почти чёрные, глаза. — Не оставляй меня, — Ренато провёл пальцами по щеке Амэндо, словно пытаясь убедиться в реальности его существования.       — Я здесь, милорд. Я никуда не уйду.       — Мы будем страдать за нашу любовь?       — Вечность…       Голос Амэндо был полон нежности. Мужчина ласково гладил Ренато по голове, словно успокаивая его. Его голос внушал доверие. Герцог смотрел в его глаза и тонул в их темноте. Он хотел бы лежать так всегда. Бесконечно долго наслаждаться этим моментом. Но оба они понимали, что не могут позволить себе подобной роскоши.       — Прошу, прикоснись ко мне, — шёпотом, будто боясь нарушить хрупкую гармонию, попросил Ренато и положил широкую ладонь Амэндо на своё бедро.       — Утром Вы не будете жалеть, милорд? — приподнимаясь на локте, поинтересовался художник.       — Буду.       — Вы говорите об этом с таким спокойствием.       — Так же, как и ты, о каре Божьей.       — Она будет потом… А Ваше сожаление начнётся с лучами восходящего солнца… — так же тихо, стараясь не портить иллюзию счастья, сказал Амэндо и снял с Ренато сорочку.       Герцог поёжился от холода, его кожа покрылась плотным слоем мурашек.       — Не закрывайтесь… Я хочу видеть Вас, Ренато… — художник скользнул губами по впалому животу. — Хочу целовать Вас… Хочу обладать Вами… — рука Амэндо настойчиво исследовала тело епископа, пальцы щекотали кожу, разгоняли волны тепла. — Вы мёрзнете…       — Это не важно… — Ренато осторожно, стараясь унять дрожь в руках, расстегнул пуговицы на рубашке Амэндо.       — Проще поднять рясу, чем расстегнуть гульфик, — вдруг озвучил художник, избавившись от верхней части одежды, и принялся за облегающие штаны.       Герцог выгнул бровь в непонимающем жесте.       — Шутки куртизанок по поводу священников и солдат, — с усмешкой пояснил Амэндо и скинул одежду на пол. — Ваша кожа — словно бархат, милорд.       — Ты слишком много говоришь о мой внешности…       — Потому что я ни на минуту не прекращаю восхищаться Вашими чертами лица, Вашим телом, которое доселе было скрыто от меня рясой… Вы созданы для того, чтобы писать с Вас картины, мой дорогой Ренато.       — У тебя будет достаточно времени для этого после возвращения из Венеции, — нежно улыбаясь, протянул епископ, обнял Амэндо и, притянув его к себе, поцеловал в щёку. — Пожалуйста, позволь мне ощутить вкус греха.       — Как прикажете, мой господин.       Мужчина улыбнулся и поцеловал Ренато в шею, провёл языком по сонной артерии, по кадыку. Спустился к ключицам, очерчивая каждую из них, оставляя едва заметные розовые следы.       — Отныне Вы принадлежите мне. Не беспокойтесь, под Вашими одеяниями ничего не будет заметно.       — Это больно?       — Что именно, милорд?       — Грехопадение. Больно ли падать туда, на самое дно?       — Не больнее, чем разбить колени. Помните, как в детстве Вы играли с братом в солдат? Вы споткнулись о выступающую из земли плиту и упали. Было больно?       — Я не помню… Это было очень давно.       — Вы не плакали. Помнится, в тот момент я подумал, что этот изнеженный господский мальчик намного сильнее, чем кажется на первый взгляд. Вы очень отличались от своего брата, милорд. Кротки и смиренны. Всегда.       — Качества, необходимыесвященнику.       — Несомненно. Но никогда не подумаешь, что за этой сверкающей хрупкой фарфоровой оболочкой скрывается человек, наполненный страстью, отвагой и решимостью.       — Я не…       — Вы переступили через себя, чтобы отдаться любви. Это говорит о Вас как об очень смелом человеке.       Амэндо выпрямился, с наслаждением рассматривая обнажённое тело перед собой.       — Вы смущены. Почему? Боитесь своей наготы?       — Никто раньше не видел меня таким…       — В этом нет ничего постыдного, милорд. Мы с Вами мужчины. Вы слишком много думаете. Прекратите. Перекройте поток своих мыслей хотя бы на одну ночь. Заприте совесть. Отдайтесь наслаждению. Заниматься самобичеванием Вы будете после моего отъезда, а сейчас, прошу, будьте со мной… Ваше тело так честно реагирует… — Амэндо ухмыльнулся, остановив взгляд на наполовину эрегированном члене Ренато. Тот ещё больше покраснел и повернул голову набок. — Вы очаровательны. Это смущение связано с Вашей девственностью, не так ли?       — Амэндо…       — Вы никогда не вкушали плод любви ни с мужчинами, ни с женщинами. Это Ваш первый опыт. Я удивлён, что Вы так долго сдерживали свои желания.       — Это моя святая обязанность — сдерживаться, — с горькой усмешкой заметил Ренато. — Вернее, воздерживаться.       — Сегодня Ваше воздержание окончено. Мы с Вами падём вместе… на седьмой круг ада, милорд.       Амэндо склонился над Ренато, вовлекая его в страстный поцелуй, раздувающий, словно мехами, жар в груди хладнокровного священника…       Его руки, руки художника, касались везде, где только можно.... Его пальцы, тонкие и длинные, скользили там, где Ренато годами мечтал ощутить их... Его плоть, твёрдая и горячая, двигалась внутри, вырывая из груди стоны удовольствия. Знал ли герцог, что может испытывать подобное наслаждение? Определённо нет. Понимал ли он, почему из глаз текут слёзы, несмотря на то, что он бился в агонии, пронзающей его насквозь? Конечно, нет. Он не понимал и половины из того, что происходило с его телом, с его разумом, с его душой. Он таял, горел, он терял рассудок и бесцельно бормотал имя своего мучителя, своего спасителя. Он плакал, понимая, что они делают. Он осознавал всю тяжесть своего греха. Но он не желал останавливаться. Он то и дело хватался за Амэндо, как тонущий человек хватается за любой предмет, проплывающий мимо.       Он терял себя. В этом раскалённом потоке он уже не понимал, кто он, и зачем он здесь. В тот момент он не был герцогом. Он не был епископом собора Святого Петра. Имя Ренато Альдрованди ему не принадлежало. Он был обыкновенным человеком. Обыкновенным грешником, осознающим, что водоворот сладострастия будет затягивать его глубже, и глубже, и глубже… До тех пор, пока он не перестанет видеть свет Божий…       

***

      — Я люблю Вас, милорд… — прошептал Амэндо, прижавшись губами к макушке Ренато, который лежал на его груди, ровно дыша.       Художник собрал волосы герцога в неровный свободный хвост и перевязал их чёрной лентой.       — Спите, Ренато… — Амэндо посмотрел в окно, за которым едва начинал теплиться рассвет. — Сегодня будет тяжёлый день…