Labyrinth

Музыку бы погромче, не слышать людей, не слышать Его, не сосредотачиваться на своих мыслях, но она слишком тихая, чтобы убрать лишний шум. Особенно, когда этот шум сидит прям рядом и уходить никуда не собирается. Зачем вообще притащил в бар именно сегодня, когда задание провалено полностью — объект сбежал, искать его придётся ещё день-два, терять время, думать, как лучше выловить и уничтожить. К чёрту. Иллуми гасит огонёк ярости глотком вина, пытается утопить в этой лужице кучу непослушных мыслей, но они всё лезут и лезут, как назойливые мухи, одна за одной, щекочут кожу, доводят до мурашек, хочется прихлопнуть, но нет такой ладони, что могла бы разом уничтожить и себя, и мысли, и последний дух, что остаётся хоть каким-то двигателем к тому, чтобы не сдаться, не отпустить свою цель. Послать бы заказчика в тёмное, узкое место далеко и надолго, выпить больше бутылки, позволить взгляду стать живым хоть на доли секунды, но… Хисока покачивает головой в такт ритму какой-то песне, мешающей в себе и рок, и джаз — довольно необычное сочетание, слишком похожее на самого Хисоку. Глянь на него с одной стороны — тот ещё мягкий и обходительный чёрт; с другой — опасный охотник, то и дело цепляющий мелкие недостатки и слабости. Но сейчас одна из сторон отошла на десятый план, и выглядит Хисока совсем по-иному, будто бы знает, что лучше не злить, не показывать свою проницательность, остаться клоуном в этот сумбурный вечер. Его бы поблагодарить за такое отношение, за внимательность и наблюдательность. Был бы рядом кто угодно другой — Иллуми бы не позволил и малейшей нежности во взгляде, но пока Хисока не корчит из себя того, кого по факту может, злиться на него не получается. На него вообще тяжело злиться. Он смотрит осторожно, будто проверяет, что сегодня можно и нельзя сказать, затем возвращается к барной стойке и двум бокалам, уже почти пустым. — Думаешь, следующая песня будет такой же? Такой же зажигательно-джазовой? Вот уж вряд ли. Иллуми считает сколько их было вообще, следующая может быть такой же, но скорее всего ритм сменится вот-вот, через одну-две песни. — Вряд ли, — неуверенно отвечает он, закидывая в себя остатки вина из бокала. — Уверен? Взгляд Хисоки становится привычно хитрющим и доверять ему нет смысла. Глупо верить тому, кто всё время старается скрыть правду. Иллуми пожимает плечами, обводит горлышко бокала указательным пальцем, затем ещё раз и ещё, но на середине останавливается, стоит заметить, как сужаются глаза Хисоки. — К чему это ты? — музыка немного перебивает негромкий голос, но Иллуми уверен, что для того, чтобы быть услышанным, не нужно вопить во всё горло. — Поспорим? — Хисока делает глоток и своего бокала. — Если следующая песня будет такой же, ты меня поцелуешь. — Что? — глаза Иллуми на секунду расширяются. — Что за глупость? Певец всё голосит о том, как важно понимать себя самого, но ещё более важно знать, что ты понимаешь того, с кем говоришь. Понять Хисоку? Да ещё и под не первым бокалом вина? Задача невыполнимая. — Так ты согласен? — припев разбавляет неуверенность, подкрепляет надежду на то, что это последняя яркая песня вечера. Хисока подмигивает, улыбается широко-широко, притворяя капельку на щеке в игривую слезу возможности изменить хотя бы конец унылого дня. Вот уж вряд ли. Остаётся лишь надеяться, что собственная интуиция сильнее, что невозможно крутить активный мотив больше часа. — Хочешь, чтобы я спорил? — Иллуми вслушивается лучше, только сейчас осознаёт насколько красива песня, удивляется, как не замечал этого раньше. — Следующая будет такой же, — Хисока хитро прищуривается, хлопает длинными ресницами, бросает ответный взгляд, цепляющий на себя всё то, что таилось в мыслях часы. Иллуми выдаёт себя — отвечает Хисоке, хочет, чтобы тот без слов понял, насколько плох был весь бледный, но яркий, простой, но от того сложный, день, но сразу прячет зрачок в бокале, проводит пальцем по границе ещё раз, но поднять глаза уже не получается. — Нет, — отрезает Иллуми. — Следующая будет медленной. — Уверен? — Хисока допивает своё вино. — Если я прав — ты меня поцелуешь. Слова пронзают лёгким током по телу, но глубоко бьют по сердцу, заставляя его стучать чаще. Нелепая рулетка. Никто не в состоянии знать, что и как будет дальше, не предугадает мотив, если не будет знать список треков вечера… — Это глупо, — Иллуми сохраняет видимое спокойствие, заталкивает эго поглубже, не смеет доказывать, почему следующая песня обязана быть медленной и мелодичной. — Но если ты проиграешь, с тебя поцелуй. — А если выиграю? — Проси что угодно. В голове возникает ворох фантазий, таившихся бледными иллюзиями долгие часы, недели, а может и дольше. Все как одна грубые, ни капли не сглаживающие углы придуманного мира, в котором нет никого, кроме них двоих. Он создан ни для кого больше. В нём нет поблажек. В нём не ценят проценты удачи. И не важно, как близко ты подошёл к истине, скрытой парами нот последней песни. А что дальше? А дальше такая же зажигательная песня, пусть и мрачная сутью того, насколько лирический герой завладел своей любовью, писаной игривыми буквами с множеством петель на мягкой бумаге, тающей под акварельными красками размытого будущего. Уверенные ноты говорят о том, что бежать некуда, что Иллуми проиграл, ему не спрятаться за аккордами чёрно-белого фортепиано. Хисока ухмыляется. И снова злит. Но Иллуми хранит в себе злость, кратко смотрит на него, затем на пустой бокал, а после — на пол. Думает, что рано сдался, скорее всего медленная песня рядом, но чуть дальше, чем хотелось бы. — Ого, — Хисока делает последний глоток и ставит бокал с ярким звоном на стойку. — Я думал, ты победишь. Да как же… Иллуми уже всё равно, он остаётся наедине со своими мыслями и пониманием того, что ему нужно отплатить за неудачу. Поцелуй? Не такая большая плата, но глаза всё равно закрываются с усилием, стоит подумать о том, что придётся отдать часть нежности кому-то. — Снова врёшь, — Иллуми отталкивает бокал, встаёт из-за стойки, подходит вплотную, нависает требовательно, будто не он должен целовать, а его должны упрашивать об этом. — А дальше? — Хисока улыбается ещё шире, становится похож на Чеширского Кота из сказки, но лишь внешне. На деле мудрости ему ещё набираться и набираться. Иллуми касается его губ своими, ласково, нежно, насколько может, но резко останавливается, чтобы не выдать наслаждения. От Хисоки всё ещё пахнет клубникой, как обычно, но не понятно, откуда этот запах берётся. — Так мало? — Хисока дует губы, но не выглядит недовольным. — Ты не говорил про долгий поцелуй, — Иллуми почти успевает отстраниться и дёргается, как только чувствует, как чужая рука не разрешает этого сделать. — Разве? — и тянется ближе, разбивая остатки желания оставить в выдуманном мире одну лишь музыку. — А ты против? Проблемы уже ушли более чем на десятый план, от них не осталось почти ничего, кроме лёгкой горечи неудачи, даже собственная оплошность отзывается ничем, кроме желания заткнуть Хисоку ещё одним поцелуем. — Ты поверишь, если я скажу «да»? Иллуми заправляет локон за ухо, безэмоционально следит за яркой реакцией Хисоки, за его взглядом, то и дело скачущим от губ к глазам и обратно. — Нет. — Я тоже. Иллуми возвращается к поцелую, надеясь, что комментарии на сегодня исчерпали себя, что оба закончили борьбу за место лидера, что Хисока согласен остаться ведомым. Он выиграл в глупом сражении на удачу, но ему не победить в сражении за место лидера. Но пусть ликует, пока может.